– Тебе нужно бросать это, – плакала мама. – Бросать.

– И что я тогда буду делать? Работать в похоронном бюро? Как семидесятилетний старик? У которого только и есть сил, что присесть к смертному одру? Это – я? Мыть трупы? Я? Или пойти на кладбище и за грош пристроиться к плакальщикам? Читать Эл малэ рахамим (Боже милостивый (иврит) – начало заупокойной молитвы) – я? Да пусть земля разверзнется и поглотит меня.

– Пойдем, Иона, – ровным, увещевающим голосом говорила мама. – Я поставлю тебе компресс на глаз. Приляжешь.

– Как я прилягу?

– Тебе нужно.

– Что детям будет есть?

– Пойдем, тебе нужно прилечь. Сними рубашку.

Она молча сидела рядом. Он лежал в серой комнате на железной кровати, укрытый стареньким красным русским одеялом – красивый лоб, ровный нос, каштановые усы. И как тогда из темного коридора, так и сейчас эти люди перед его глазами.

Нахман, снова начал он и прервался. Куда он собирается писать Нахману? Лучше дать объявление в «Вестник Виллиджа». И если на то пошло, куда ему слать все остальные письма?

Он пришел к заключению, что жена Нахмана умерла. Видимо, так. Худенькая, длинноногая девушка с темными синусоидами бровей и дугообразным большим ртом покончила с собой, и Нахман потому и убежал (кто его осудит?), что пришлось бы все рассказать Мозесу. Бедняжка, бедняжка, теперь, видимо, и она на кладбище.

Зазвонил телефон – пять, восемь, десять звонков. Герцог взглянул на часы. Поразительно: около шести часов. Куда девался целый день? Телефон звонил, бил прицельно. Он не хотел брать трубку. Но брать надо – он какой‑никакой отец двоих детей. Он протянул руку и услышал Рамону, нетерпеливые нью‑йоркские провода донесли ее веселый голос, звавший наслаждаться жизнью. И не простое наслаждение сулилось, но метафизическое, трансцендентальное, равнозначное разгадке существования. В этом вся Рамона – не заурядная сенсуалистка, но теоретик, жрица в испанском костюме американского кроя, цветочница с прекрасными зубами, румяная, с копной густых, курчавящихся, волнующих черных волос.

– Алло, это Мозес? Какой это номер?

– Комитет помощи армянам.

– А, Мозес! Это ты!

– Из твоих знакомых я один такой старый, что помню Комитет помощи армянам.

– В прошлый раз ты назвался городским моргом. Наверно, ты повеселел. Это Рамона…

– Узнал. – У кого еще такой очаровательно‑заморский, с порхающими верхами голос? – Госпожа испанка.

– La navaja en la liga.

– Я забыл, какие бывают ноги, Рамона.

– Ты определенно в хорошем настроении.

– Намолчался за день.

– Я собиралась позвонить, но в магазине минуты свободной не было. Где ты был вчера?

– Вчера? Где я был… Надо вспомнить…

– Я думала, ты дал деру.

– Я? С какой же стати?

– То есть, ты не собираешься сбегать от меня?

Сбегать от душистой, сексуальной, великодушной Рамоны? Да никогда в жизни. Рамона прошла ад содомский и постигла серьезность наслаждения. Когда мы, цивилизованные существа, станем поистине серьезны? – говорил Кьеркегор. Только познав ад досконально. В противном случае гедонизм и легкомыслие сделают адскими все наши дни. Впрочем, Рамона не признает никаких грехов, кроме одного: грех перед телом, истинным и единственным храмом духа.

– Ты же уезжал вчера из города, – сказала Рамона.