Но Ципору уже было не удержать. – Он разбогател на несчастных черных кафрах! Вопрос – как! А вам – дача в Шевалово. Яффе служил аж на Кавказе. У меня самой больной ребенок на руках. А ты, Иона, катал по Петербургу, проматывал оба состояния. Да‑да! Первые десять тысяч ты спустил за один месяц. Он дал тебе другие десять. И уж страх сказать, что он сам вытворял – татары, цыгане, шлюхи, конина и еще Бог знает какие пакости.

– Да что ж в тебе столько злобы! – вскипел папа Герцог.

– Я ничего не имею против Михаила. Я от него ничего плохого не видела, – сказала Ципора. – Просто он был доирьт v,^.,

ная сестра.

– Этого никто не говорил, – сказал папа Герцог. – Но считай, как тебе хочется.

Сосредоточенно замерев на стуле, Герцог вслушивался в мертвые распри мертвых.

– А ты как себе думаешь? – сказала Ципора. – Если б я с четырьмя детьми стала давать вам деньги и поощрила ваше мотовство, этому бы конца не стало. Не моя вина, что ты здесь бедняк.

– В Америке я бедняк, это верно. Посмотри, мне не на что прикрыть наготу как полагается. Мне за собственный саван нечем будет расплатиться.

– Твоя слабохарактерность виновата, – сказала Ципора. – Аз ду хост а швахн натур, вер из дир шульдиг? (если у тебя слабая жила, кто тебе в этом виноват?) В одиночку ты пропадешь. Сначала на Сариного брата надеялся, теперь на меня. Вон Яффе на Кавказе служил. А финстерниш!(Ужас!) Там от холода даже собаки не выли. Один приехал в Америку, послал за мной. А ты? Тебе подавай але зибн гликн(Все семь удовольствий). Ты разъезжаешь с помпой в страусовых перьях. Ты эдельменш (Благородный человек). Чтобы ручки запачкать? Только не мы.

– Все правильно. Ин дер хейм я не разгребал навоз. Мне предложили это на земле Колумба. И я это делал. Научился запрягать лошадь, В три часа уже на ногах – двадцать лошадей было на мне.

Ципора только отмахнулась. – А перегонный аппарат – это как? Тебе уже приходилось бегать от жандармов. Теперь от фининспектора? При этом имеешь в напарниках гонефа(Жулик, вор).

– Воплонский честный человек.

– Это германец‑то? – Кузнец Воплонский был поляк. Германцем она звала его за бравые усы и немецкого покроя шинель до пят. – Что у тебя общего с кузнецом? У потомка Гершеля Дубровнера! И этот по‑лишер шмид6 с рыжими усиками! Крыса, точно: крыса – усатый, зубастый и еще палеными копытами воняет. Фу! Такой напарник. Погоди, он тебе еще покажет.

– Меня непросто обмануть.

– Правда? А Лазанский тебя не надул? Да как ловко. И кто тебе бока, интересно, намял?

Лазанский был здоровенный возница из пекарни, выходец из Украины. Темный мужик, амхорец (Невежда), не знавший, как по‑еврейски благословить хлеб; с трудом поместившись на зеленом хлебном фургончике, он рычал на свою конягу «трогай» и замахивался кнутом. Его густой голос рокотал, как мяч, бегущий к кегле. И лошадка трусила по берегу канала Лашин. На фургоне было написано: Лазанский – Patisseries de choix (Бесподобные пирожные).

– Он, конечно, и намял, – сказал папа Герцог.

Он пришел к Ципоре и Яффе занять денег. Совсем лишнее ввязываться в ссору. Она, безусловно, разгадала, зачем они пришли, и старалась вывести его из себя, чтобы легче было отказать.

– Аи! – сказала Ципора. Удивительно проницательная женщина, какие таланты пропадали в этой канадской дыре. – Ты думаешь разбогатеть за компанию с жуликами, мошенниками и бандитами. Это ты‑то! Ты же белая кость. Не могу понять, чего ты не остался в йешиве (Религиозное училище). Хотел ведь стать позолоченным барчуком.