– Каким образом, если дотошная мисс Шварц в синих очках застукала меня на Большом Центральном?..

– То есть почему я тебя ждала? Я решила, что ты уехал на день в Нью‑Хейвен – в Иельскую библиотеку или еще что… Давай приходи. Составь компанию. Не то придется есть в одиночестве.

– А где же тетка?

С Рамоной жила старшая сестра отца.

– Уехала в Хартфорд навестить родных.

– А, понятно. – Ему подумалось, что престарелая тетя Тамара, должно быть, уже привыкла быстро сниматься с места.

– Тетя у меня с понятием, – сказала Рамона. – И тебя очень любит. Еще она видит во мне открывшийся прекрасный вариант. И потом, как не пожертвовать собой ради незамужней племянницы с трудной личной жизнью. Как раз перед Герцогом Рамона порвала с ассистентом телережиссера, неким Джорджем Хоберли, который так и не оправился от удара, оставался в жалком состоянии – на грани истерии. Тетя Тамара, объясняла Рамона, страшно ему сочувствовала – подавала советы, утешала, как это умеют пожилые женщины. И при этом не меньше Рамоны была увлечена Герцогом. Думая сейчас о тете Тамаре, Мозес, кажется, стал лучше понимать тетю Зелду. Женская страсть к секретам и двойной игре. Ибо дано нам вкусить плода из лукавой пасти змея.

При всем том Герцог отмечал в Районе семейственное чувство и одобрял его. Она по‑настоящему любила свою тетку. Тамара была дочерью царского чиновника в Польше (невелик грех, если мы произведем его в генералы). Рамона нашла для нее прелестное определение: – Она очень jeune fille Russe (Русская барышня). – Кроткая, с девичьими манерами, впечатлительная, отзывчивая тетя Тамара. Когда она заводила речь о папа и мама, о своих учителях и консерватории, ее сухая грудка вздымалась, выпирали ключицы. Она словно все еще боялась концертировать против воли папа. И с серьезным видом слушавший Герцог так и не уяснил, дала она концерт в Зале Гаво или только собиралась. Восточноевропейские старухи с крашеными волосами и бессмысленными камеями легко находили путь к его сердцу.

– Так что, придешь или нет? – сказала Рамона. – Почему тебя надо уламывать?

– Мне бы лучше не выходить – масса дел, письма.

– Какие письма! Не человек, а сплошная тайна. Что за письма такие важные? Деловые? Так, может, раньше со мной их обсудить, раз они деловые? Или с адвокатом, если мне не доверяешь. Но питаться‑то ты должен. Или ничего не ешь, когда один?

– Ем, конечно.

– Так что?

– Хорошо, – сказал Герцог. – Я скоро буду. Прихвачу бутылку вина.

– Ни‑ни! Не делай этого. У меня уже охлаждается.

Он опустил трубку. Очень категорически насчет вина. Возможно, он успел дать повод заподозрить его в скупости. А может, пробудил в ней покровительницу, как это частенько бывало с ним. Временами он задумывался, не принадлежит ли он к разряду людей, втайне верящих в свой уговор с судьбой: за послушание и открытое доброжелательство полагается ограждать от житейских мерзостей. Его губы скривились добродушной усмешкой при мысли о будто бы заключенной годы назад скрытой сделке, о том своем духовном торге: душевная кротость в обмен на предпочтительное отношение. Договор совершенно в женском духе, еще дети так же договариваются с деревьями и животными. Ему не страшно выносить себе эти приговоры: пустое дело – ссориться с самим собой, каков ты ни есть. А есть вот что: совместность таинственного действия природных сил и его духа. Он распахнул пеструю гонгконгскую рубаху и обозрел свою наготу. Уж точно не ребенок. Людевилльский злополучный дом одним все‑таки хорош: сохранил ему форму. Единоборство с развалом во спасение наследства развило его мускулатуру. Продлило удовольствие посмотреть на самого себя. Отнести в постель тяжеловатую женщину.