«Белый — цвет невинности и чистоты, — сказал тогда Мунн, — Этот цвет успокаивает, не режет глаз. А фургоны всегда кажутся неуклюжими и медленными, верно? Именно поэтому мы их и используем».

Маан готов был с этим согласиться — едва ли в жилых блоках можно было найти что-то столь же не привлекающее к себе внимания. Но даже он не знал настоящего количества подобных фургонов, имеющихся у Санитарного Контроля. Возможно, счет шел на десятки, а может — и на тысячи, сказать этого с уверенностью не мог бы никто, кроме самого Мунна. Но были вещи, о которых его спрашивать явно не следовало.

— Поехали, — сказал Маан, открывая дверь автомобиля и усаживаясь в узкое, но удобное кресло, — Если ты так настаиваешь, спорить с моей стороны было бы неосмотрительно.

— Негодяй — Геалах рассмеялся, — Будто ты не собирался сам меня попросить!

Он активировал свой магнитный ключ и под капотом автомобиля тихо заурчал двигатель. Звук этот был приятен, в нем чувствовалась контролируемая, послушная человеческим рукам, мощь, готовая вырваться из тесного стального лабиринта оглушающим рычанием и лепестками пламени. На приборной панели загорелись зеленые и красные огоньки, сверившись с ними, Геалах положил руки на рулевое колесо. «Кайра» тронулась вперед так мягко, что движение поначалу практически не ощущалось. Спустя секунду она уже была на улице.

Маан не любил окраинные жилые блоки вроде того, где они сейчас находились. Здесь жили люди от семидесятого класса и ниже, что неизбежно сказывалось на обстановке. Старые дома, многие из которых отсчитали больше лет, чем тот срок, на который они были рассчитаны, узкие улицы, несвежий воздух. Не просто окраина города — окраина самого мира. Оказываясь здесь, он всегда ощущал беспричинное раздражение. А бывать здесь приходилось чаше, чем он счел бы достаточным.

Геалах вел машину молча, пристально уставившись вперед. Учитывая состояние здешних улиц, это было не лишним. Маан видел его отражение в ветровом стекле. Застывшее лицо человека, занятого какой-то сложной тянущейся мыслью — подобное выражение возникало у Гэйна Геалаха в те минуты, когда он не был занят разговором и не держал в руках оружия. Иногда Маан пытался понять о чем тот думает, и задача эта оставалась все так же неразрешима, как и пятнадцать лет назад, когда они только познакомились.

«Глупо, — думал Маан, равнодушно глядя на проплывающие за стеклом громады домов, похожие на изъеденные муравьями валуны, — Мы с этим человеком лучшие друзья, уж сколько лет называем друг друга личными именами, не раз спасали один другому шкуру, а я все равно не знаю, о чем он думает в такие минуты. И никогда об этом не спрошу».

Гэйн не был похож на инспектора Контроля, это отмечали все его знакомые и коллеги. Худой, даже поджарый, непривычно высокий, как для лунита, какой-то угловатый, с этими его щегольскими рыжеватыми усами и неизменной улыбкой — его можно было принять за кого угодно, но только не за охотника на Гнильцов. При этом он был одним из наиболее опытных специалистов — и лучшим из тех, кого знал Маан.