– Тетя сейчас вернется, – тихо проговорила Одрис, – позднее у нас не будет времени поговорить наедине: дядя не отпустит тебя пока не выудит все новости вплоть до мелочей. Но когда ты вернешься в Джернейв, он уже не будет столь подробно обо всем расспрашивать. Прогуляемся тогда с тобой верхом?

– Сочту за честь и удовольствие сопровождать тебя верхом на прогулке или посидеть с тобой. Все что захочешь, – ответил Хью также тихо.

В его ответе не прозвучало ничего, кроме обычных для такого рода просьбы слов, – Хью был слишком потрясен страстью, прозвучавшей в ее нежном голосе, чтобы суметь выразить словами, охватившее его волнение. Но этого уже и не потребовалось: их души прониклись особой целью. Теперь в любой беседе между ними, не стесненной присутствием посторонних, влечение их друг к другу заслоняло все остальное. Одрис покраснела и опустила глаза, затем подняла их, вновь глядя на него.

– Я не знаю, какова моя цель, – честно призналась она.

Хью молчал, пораженный услышанным, не осмеливаясь смотреть на нее, и когда леди Эдит вернулась спустя несколько минут, как и говорила Одрис, то застала их обоих пристально глядящих на огонь в камине, в том состоянии, которое можно было назвать тишиной при общении. Одрис в равной степени оказалась права и в своем предсказании событий, заполнивших остаток вечера. Сэр Оливер полностью завладел Хью. Он продолжил разговор за столом, едва давая Хью возможность прожевать и проглотить. В самом деле, если бы Одрис не нанизывала куски холодного жаркого на нож Хью и постоянно не всовывала ему в рот мясо и овощи из их общей чаши, то он вряд ли поел бы. Между тем выбирать лучшие куски для леди было обязанностью кавалера, однако именно этот обычай игнорировался, за исключением приемов высоких гостей, сэром Оливером, не желавшим баловать свою жену. Сэр Оливер даже кивнул в знак одобрения внимания Одрис к Хью, так как это избавило того от перерывов в разговоре, необходимых для выбора еды.

Когда сэр Оливер выжал из гостя все новости, представлявшие интерес и для остальных, он начал расспрашивать о событиях, происшедших при осаде Эксетера, не оставляя без внимания вопросы о том, какое оружие и какая тактика там применялись; интересовался он этим постольку, поскольку не желал пропустить какие нибудь новые способы ведения военных действий, упоминавшихся ранее в рассказе Хью. Когда эта тема была исчерпана, он завел разговор о действиях самого Хью, требуя описания возглавляемых им атак и обращенных в бегство вылазок врага буквально до отдельных поединков. Интерес, который проявлял сэр Оливер, касался очень специфических подробностей, но Хью отвечал без запинки, не заботясь о том, что его могут обвинить в хвастовстве.

Как это ни странно, но Хью и Одрис испытывали скорее чрезвычайное удовольствие, чем нетерпение от вмешательства сэра Оливера. Одрис чувствовала тепло и дрожь возбуждения каждый раз, когда ее пальцы скользили по губам Хью, поднося лакомый кусочек. Эти чувства вызывали сильное волнение и усиливались, когда, склонившись, чтобы положить ему в рот еду, она грудью или рукой задевала его руку.

Для Хью ее активность была в равной степени и приятно возбуждающей, и забавной, так как он заметил одобрение со стороны сэра Оливера. Да он и не чувствовал вины, даром что пылкое, все пожирающее чувство физического возбуждения вызвало у него благодарность за то, что он сидит со скатертью на коленях, а также за то, что ему не надо было поднимать ее при необходимости вытереть руки. Это возбуждение было истинным наслаждением. Хью не испытывал похотливых позывов завладеть Одрис. Он без труда сосредоточивался на вопросах сэра Оливера и на своих ответах. Единственная трудность для него состояла в желании удержаться от громкого смеха, оттого что он был полон искренней радости.

Вскоре после окончания вечерней трапезы Хью и Одрис расстались без тени сожаления. Перед тем как Хью приподнял руку Одрис для поцелуя, отдавая дань обычной галантности, их глаза встретились.