Глава XI

Естественно, что в следующие два дня, когда Хью сопровождал Тарстена и его кортеж из Дарема в Хексем, жара спала. И оба дня лил дождь, что делало их путешествие невыносимо долгим. У Хью было достаточно времени, и он, заставляя себя не спать, беспокойно размышлял. Он искал ответа на вопрос, правильно ли понял поведение Одрис. И, если он понял его хорошо, то не обманывал ли он самого себя? Но каждый раз, когда вспоминал слова Одрис о кобыле и позже ее замечание о том, что она не может предвидеть своих поступков, то чувствовал ответное волнение в теле и спрашивал себя, как он должен будет поступить, если вдруг ее намерения станут такими же, как у кобылы. Вдали от нее Хью не был так уже уверен в том, что его желания были чистыми.

У Одрис не было таких тревог. Простившись с Хью, она вышла из зала и направилась к себе в башню. Войдя в комнату, она увидела, что нити на ткацком станке были натянуты, как и положено, и начала ткать. Великолепная канва, в которой сочетались голубой и серебряный тона, была закончена к ночи. Когда Хью вернулся к вечеру следующего дня, трава и основания деревьев на лесной опушке, ноги и подол девичьего платья и раздвоенные серебряные копыта единорога были уже сотканы

Услышав голос Хью, отвечающего на приветствие стражи, она не подбежала к окну, что сделала бы два дня назад, а только улыбнулась и продолжала вращать веретено, пока не закончилась нить.

И все же выражение ее лица окончательно подтвердило догадку Фриты, что этот странный рыжеволосый рыцарь стал объектом внимания ее хозяйки. Фрита была немая, но она не была ни глухой, ни глупой и никогда не забывала то, что когда либо рассказывала ей Одрис. Она хорошо помнила разговор между хозяйкой и ее сводным братом Бруно об Иакове и о том, как тот мучительно долго добивался женщины, которую выбрал. Тогда она поняла, что нужно было ее хозяйке от этого мужчины. Она видела, какой радостью сияло лицо госпожи, когда та прокалывала ткань иглой, сидя у ткацкого станка. Это была радость неизбежная, непреодолимая, полная, которой нельзя было ее лишить. Еще раньше госпожа говорила, что она ни за что не выйдет замуж, пока жив сэр Оливер, и Фрита хотела бы знать, неужели ее хозяйка передумала. Несмотря на все признаки, Фрита не хотела думать, что это так. Во всяком случае она знала, что сэр Оливер не позволит этому рыжеволосому рыцарю стать мужем наследницы Джернейва. Означало ли это, что радость ее хозяйки будет уничтожена?

Сэр Оливер был удивлен неожиданным появлением Одрис. Он видел, как она вышла из своей башни и обычной легкой походкой прошла через зал. И в то же время он знал, что она ткала, и очень беспокоился, что однажды она выйдет из своей комнаты и ее глаза будут полны ужаса, когда она покажет свой новый законченный гобелен, а на нем он увидит землю, опустошенную войной. Но то, что Одрис прекратила ткать, не закончив гобелен, было хорошим признаком – обычно она так поступала, когда картина ничего не значила для нее.

– Дядя! – закричала Одрис, увидев его. Она внезапно остановилась, затем медленно пошла к нему. – Я была у окна и слышала, что приехали люди архиепископа Тарстена.

– Да, – согласился он, удивленно, – но разве это касается тебя?

– Нисколько, – подтвердила она, смеясь. – Только их приезд напомнил мне, что в тот день, когда единорог был здесь, я хотела тебя попросить кое о чем, но у меня не было возможности сделать это.

– Единорог! ? – воскликнул сэр Оливер, – о чем это ты говоришь, Одрис?

– О Хью Лайкорне, дядя. О единороге.

Сэр Оливер рассмеялся.

– Зови его сэр Хью, Одрис, а то я подумал было, что ты или сошла с ума, или на самом деле видела единорога.