Лиза слушала разговор, улыбалась: ой, конечно же Васиных рук это дело! Ловко он их разыграл.

Ну, и чего же там было написано? — спросил Кондрат и пальцем поманил Еремея: — Подойди поближе, послушай.

А вот чего. Все на память я запомнил. «Товарищи рабочие! Вас заставляют работать за бесценок, кормят тухлым мясом, гнилой селедкой…»

Верно сказано! — дружным вздохом откликнулись

ему.

«…если кто заболеет — умирай! Зато набивают карманы…»

По местам давайте скорей! — крикнула Лиза рабочим. Она сверху заметила, как по выемке торопливо шагал

десятник.

Все тотчас взялись за лопаты. Только Кондрат проворчал:

Черт полосатый! Не дал кончить парню… Десятник прошелся, подозрительно поглядывая на рабочих, повертел головой направо, налево. Приказал:

Эй, вы! Четверо ступайте, с насыпи лишние шпалы все собрать, укатить на вагонетке вперед по линии.

Четверо рабочих во главе с дедом Еремеем пошли выполнять распоряжение.

Шпалы ложились на вагонетку ровно, плотно, со звоном.

Хватит, ну ее к черту, — сказал Еремей, сбрасывая на землю фуражку и утирая подолом рубахи пот с лица. — Вчетвером, не евши, пожалуй, и не укатишь. Лучше второй раз потом сходим.

Подали бы паровоз с платформой. Эвон в выемке так ведь, попусту пыхтит.

Ему сюда, под гору, тяжело спускаться.

Ребята, шутки шутками, а нам за выемкой, гляди ведь, шибко на подъем… Не вгоним в гору.

Ни черта! Пока под уклон — раскатим пуще… Выскочит.

Пошли?

Пошли!

Восемь рук уперлись в задний брус вагонетки. Рабочие, кряхтя, медленно, вершок за вершком, двинулись вперед. Набрав скорость, вагонетка пошла легче.

Эх, родная! Наддай! — кричали мужики.

Поехала в лес за орехами…

Разгонись, раскатись… Ну, милая!..

Айда, ребята, цепляйся, садись! В гору выедем. Во-во! Держись!.. Гляди, обратно, язва, не пошла бы.

Легче пошла, родные, легче!..

Отдыхай, опускай руки… Вагонетка ходко приближалась к выемке.

Эй-ге! Лизавета! — кричали теперь ей снизу мужики. — Спускайся, прокатим.

Во всей партии маннберговских рабочих Лиза была единственной женщиной. Однако, несмотря на это, ни один из самых беспутных парней, что называется «с бору да с сосенки», никогда не посмел заговорить с ней развязно. Лизу все любили и уважали. «Всем родная, — говорили о ней. — Наша!»

И многие всерьез называли ее дочерью.

Ну, скорей слезай сверху, доченька, — задрал бороду дед Еремей. — Верно, прокатим.

Ладно, ладно, — откликнулась Лиза й засмеялась. — Тоже силачи! Разве слезть мне да вам еще пособить?

Но-но, не смейся, угоним одни!..

Не конфузь нас, дочка…

Стой! — вдруг закричал Еремей. — Фуражку-то забыл, где шпалы грузили!

А чего орешь? Возьми да вернись, пока далеко не ушли.

И то вернуться, — согласился Еремей. — А не тяжело одним-то?

Не-ет, раскатилась здорово.

Теперь и на подъем сама выскочит.

Еремей подтолкнул еще раз вагонетку и побежал назад по шпалам.

Дядя Еремей, — крикнула ему Лиза, — не беги хлестко, обутки потеряешь!

Еремей не расслышал, на бегу оглянулся, махнул рукой и, придерживая ладонью сердце, пошел дальше скорым шагом. Вагонетка скрылась за откосом выемки.

Лиза посмотрела на Еремея. Вот он дошел до середипы насыпи, нагнулся, поднял фуражку, повернулся, увидел Лизу и помахал ей. Он что-то кричал, но слова плохо долетали.

Славный этот дед Еремей! Наладилась бы у него хорошая жизнь скорее!

Еремей шел по шпалам обратно, широко размахивая руками.