– Это один из главных плюсов моей работы. Но там очень уединенно.

– А как же личная жизнь? – спросила Лусинда.

– Я много бываю в городах, особенно в Сан‑Франциско. Иногда у меня случаются свидания. Но Приют Головореза – мой дом с двенадцати лет.

– С двенадцати? Не рано ли вас запрягли?

– Я тогда там не работал. Работала моя мать. Она была секретаршей Дональда Шеффилда.

– Она больше у него не работает?

Он покачал головой:

– Два года спустя она погиба в автокатастрофе…

– Простите.

– Мне было четырнадцать, и Дон взял меня к себе, дал образование, чтобы потом сделать своим помощником. С тех пор, за исключением лет, проведенных в колледже, я живу там, а работаю с совершеннолетия.

– Неудивительно, что вы так верны ему.

– Да, – угрюмо ответил он.

Не нарушает ли он эту верность, находясь здесь? Что подумает Дон?

Тревога, должно быть, отразилась на его лице, потому что Лусинда сказала:

– Еще не поздно уйти отсюда.

– Нет‑нет, все в порядке.

Лусинда, не глядя на него, развернула салфетку.

– Как вы развлекаетесь? В вашей глуши?

– Рыбачу. Плаваю в озере. Совершаю пробежки по лесу.

– Похоже, вы и качаетесь.

– Немного.

– И это ваше представление о развлечениях?

– Ну, как я сказал, место это крайне уединенное.

– Мистер, вы понятия не имеете, что значит развлекаться. По‑моему, Дональд Шеффилд навязал вам как ваше образование, так и вашу нынешнюю жизнь. Как насчет ночных клубов? Ужинов в ресторанах? Кино? Вечеринок?

Соломон пожал плечами:

– У меня не так уж много времени…

– Вам придется изыскать  время. Иначе вы будете работать, пока на смертном одре не скажете: «Куда ушла моя жизнь?»

Соломон кивнул. В последние недели он много думал о том, на что тратит свое время. Веселыми эти мысли он не назвал бы.

– Когда в последний раз, – спросила Лусинда, – вы были в отпуске?

Отвечать ему не хотелось, он даже не знал, что отвечать. Спас его официант, прибывший с подносом, нагруженным тарелками, соусниками и стаканами воды со льдом. Он поставил тарелки на стол, болтая с Лусиндой по‑испански. Соломон немного по‑испански говорил, но это был кубинский диалект, и он ничего не разобрал. Лусинда улыбнулась официанту и скосила глаз на Соломона, словно смакуя шуточку, которую кубинец отпустил в его адрес. Забавно, но Соломон ничуть не возражал.

Еда пахла восхитительно. Здоровенный кусок жаренной на углях рыбы занимал большую часть тарелки Соломона, наряду с жареным подорожником и гарниром из черной фасоли.

Как только официант удалился, Соломон спросил:

– Вы постоянно здесь бываете?

– Это близко от суда, – ответила Лусинда. – И пахнет домом. Но я не могу обедать здесь всегда. Вредно для талии.

– Ясно, – отозвался Соломон. – А дом – это Майами?

– А разве все кубинцы не оттуда?

– Не с Кубы?

– Вообще‑то да, но я была слишком мала, чтобы хорошо помнить Кубу. Мы были в числе мариелитос. Приплыли сюда в восьмидесятом году. Мне было всего четыре года. На Кубе мой отец работал врачом и во всеуслышание заявлял о своем презрении к режиму. Фидель рад был выкинуть его из страны.

Лусинда умолкла, чтобы прожевать кусок рыбы. Закрыв глаза, она даже не жевала – рыба таяла у нее во рту. Наслаждение было, по‑видимому, таким сильным, что наблюдавшего за ней Соломона бросило в жар. Ему бы хотелось доставить ей такое же удовольствие, будь у него возможность.