– Когда ты просыпался от кошмаров, когда из-за депрессии не выходил из дома неделями, когда заново выстраивал свою жизнь и знакомился с родителями. – Он смотрел Люку в глаза, оружием указывая на Криса, и в его взгляде, во всем его существе читалась боль.

Не пережитая, непереваренная, более острая, чем даже у самого Люка, – боль того, кто наблюдает за страданиями родного человека со стороны и ничем не может помочь. Боль, окрашенная яростью из-за беспомощности.

– Он должен был быть рядом.

Искрящаяся обидой ненависть повисла в воздухе. Дрейк казалось, стекла в окнах могут треснуть от напряжения, звенящего в голосе мужчины. Она всем своим существом хотела рвануться к Крису, видя его боль и сожаление об упущенном времени во взгляде Люка, но Вертинский взял слово первым.

– Он прав, – честно согласился Крис. – Я боялся и думал только о себе, а чем больше проходило времени, тем страшнее становилось вернуться. – Он посмотрел на Лу, открыто признавая свои грехи. – Я облажался.

– Да, облажался, Крис. – Старицкий не дал молчанию расставить все точки над «i». Раздраженно дернул губой, наклонил голову вбок. – А знаешь, что до хохота иронично? – Он заглянул Крису в глаза – во взгляде его видна была сорванная чека гранаты. – Рядом была она. – Он махнул рукой в сторону Дрейк. – Та, которая сделала с ним это.

Татум замерла. Сердце ухнуло вниз, разбившись под ногами, в глазах закипели слезы.

Вот к чему все шло.

Баржа кренилась влево.

С ее ошибок наконец слетел плотный слой замазки – почерк Татум Дрейк стал виден. Кровавая, уродливая подпись под признанием содеянного.

Взгляд Люка она не видела – смотрела на него, но не видела.

Земля ушла из-под ног, кислорода стало не хватать. Баржа кренилась влево, переворачивалась, тонула.

Казалось, последние три года были сном: на руках – все еще влажная, липкая кровь, у подошв ботинок – рассыпанные по асфальту золотистые волосы того, кто появился не в то время не в том мете. Перед глазами – зеленые пятна утихающей ярости, а осознание сотворенного мерзко горчит на кончике языка.

Открытый глаз Люка невидяще смотрит в небо сквозь красную пленку, но только один: второй смотрит вбок – стекающий по глазному яблоку зрачок становится творением Сальвадора Дали, и надеждой на исцеление не пахнет.

Дрейк смотрит на свои дрожащие руки и не может успокоиться. В носу щиплет состояние аффекта, мутный кайф из головы выветривается, неограниченное количество ударов неоновой вывеской тускнеет в сознании, и перед глазами остается лишь страшная реальность. И ее безумный творец – Татум Дрейк.

– Что… – Ника сквозь слезы шока смотрела на сестру, а Тат могла только молчать: ей нечего было сказать.

– Вот это поворот, правда? – усмехнулся Старицкий, довольный неожиданным сюжетным твистом.

Хотел бы он никогда не испытывать этого злорадства? Просто жить, никогда не встречаться с однокурсником, который начал продавать дурь? Никогда не знакомить Люка с общими знакомыми и никогда не видеть младшего брата, которого, новорожденного, держал на руках, на больничной койке с перемотанной бинтами головой и вопросом во взгляде, который можно прочесть без слов: «Кто ты?»

Хотел бы никогда не узнать, каково это – ненавидеть всем сердцем незнакомую вчерашнюю школьницу? Не узнать, каково это – искусными манипуляциями становиться ее психологом, чтобы выяснить наконец, кто виноват в случившемся?

Да.

Отчаянно хотелось никогда не узнать, каково это, ненавидеть кого-то так сильно, но больше – ненавидеть себя.