Отчаянно хотелось никогда не узнать, каково это, ненавидеть кого-то так сильно, но больше – ненавидеть себя. За неправильные решения, за недосмотр, алчность и тщеславие в юности, за гонку наверх по карьерной лестнице.

Но если он не будет ненавидеть кого-то, кроме себя, то не выплывет. Вскроет вены ближайшим найденным лезвием, а он сделать этого не может. Он нужен брату.

Поэтому Старицкий с ненавистью, насмешливо смотрел на Криса и Дрейк: по-другому не мог.

– Лучший друг, пропавший на три года, и девчонка, искупающая вину своим присутствием. Вы правда друг друга стоите. – Обреченности в голосе было больше, чем насмешки.

Он просто устал ненавидеть.

– Что ты несешь… – Крис оторопело посмотрел на Татум, но та не могла произнести ни слова. Лишь, проглатывая вину, смотрела на Криса.

– Скажи им, Дрейк! – Старицкий всплеснул руками, обращаясь к ничего не видящей от стоящих в глазах слез Татум. – Ты-то посмелее своего парня должна быть, – горько усмехнулся мужчина, исподлобья взглянув на брата. – Что, Лу, не складывал два и два? Плохая компания, неожиданное знакомство якобы за неделю до случая, перетекшее в дружбу? – В давящей претензии он вскинул брови. – А она три года под носом была, пока ты родителей не мог вспомнить – по ее вине! – Против воли голос сорвался на сиплый крик – так он кричал каждый день в подушку, когда просыпался. Невеста уходила на работу, а он принимал душ и кричал, потому что не мог смириться. – Она это с тобой сделала – жестоко и хладнокровно! Ее зависимость в прошлом, трепетное отношение к тебе, тайны, нежелание видеться с твоими близкими даже раз – эти данные в уравнении твоей сломанной жизни ты не складывал?!

Отчаяние капало, лилось с его губ, зубная эмаль скрипела, а сердце не выдерживало – качало дурную кровь по венам.

Безысходная, липкая вина сужала сосуды, поднимала давление вместе с яростью. Старицкий с горечью посмотрел на младшего брата: он никогда не забудет потерянного взгляда, которым окатил его Люк в больничной палате, когда очнулся.

И больнее всего было признавать, что та, кто это сделала – видя отчаянный взгляд Татум, сомнений не оставалось, – была рядом с братом. Не осталось еще тогда, когда он узнал, что она – и есть Штат.

Слышать, как он отзывается о своей лучшей подруге, опоре и поддержке, было больно. И сейчас, зная все наверняка, Старицкий не мог понять, что чувствует, кроме ненависти.

Извращенную благодарность, за которую хочется пристрелить, – да. Жалость к самому себе – определенно.

Риторический вопрос горел во взгляде мужчины. Но Люк на него ответил.

– Складывал.

Мужчина дернулся, как от пощечины, оставляя эмоции в пространстве – внутри осталась лишь пустота.

– Что?.. – Непонимание охватило все его существо.

– Это правда? – Люк посмотрел на Дрейк с отчаянной просьбой сказать все. Тогда он сможет оставить это в прошлом. Хотя бы догадки о том, кто это был. – Это был тот вечер? – Татум кивнула.

Люк сглотнул ком горьких слез, возводя глаза… глаз к потолку. Это было так просто. Только до конца верить никогда не хотелось.

– Тогда ты сорвалась под кайфом и избила не собаку, а меня?

Татум сморгнула слезы, не чувствуя их связи: атмосфера вокруг заморозилась, не давая ощутить пространство.

Сальвадор Дали сжал ее пальцами за горло.

– Метафора вышла не очень, прости. – Тихий, скупой смешок вырвался из ее легких, и Люк дернул уголком губ. Ничего уже было не изменить.

Но больно было все равно. Бесконечно, отравляюще, безжалостно. Будто все кости разом в организме ломали.

Но Дрейк рассказывала ему о том случае. Он слышал, сколько сожаления и боли она испытывала – до сих пор испытывает.