Особенно теперь.

Разумеется, о происшествии с ее величеством в Зимнем не болтали – а половина придворных наверняка и не знали вовсе. Но Одаренные уже точно почувствовали неладное. Не могли не почувствовать – поэтому все вокруг буквально сочилось какой-то глухой тревогой, которую заметил бы даже самый черствый из дворцовой прислуги.

Но самым тревожным звоночком стало то, что меня так и не пустили к Павлу. Без объяснения причин – и не помогли ни звание камер-юнкера, ни авторитет деда, ни мое собственное положение. Придворный чин с повадками матерого канцеляриста из Третьего отделения просто-напросто завернул меня чуть ли не на пороге Зимнего, сославшись на высочайшее распоряжение.

Чье именно – несложно догадаться. Его светлость князь Багратион не мог не признать очередной собственный прокол, но и его наверняка использовал, чтобы потуже закрутить гайки. На мгновение я даже подумал, что как раз он выиграл от происходящего не то, чтобы больше остальных в столице…

Впрочем, какая сейчас разница? Неважно, кто из предателей смог проскочить мимо списка Куракина – и неважно, насколько высокие чины замешаны. Сегодня мы с дедом и остальными идем до конца, без оглядки. И если уж не вышло достучаться до наследника официальным способом – у нас остались… другие.

Я занял место гвардии поручика Николаева, которому сегодня полагалось охранять императорские покои, а законный обладатель формы ныне покоился в помещении за караулкой. С кляпом во рту и крепко связанный по рукам и ногам. Конечно, его найдут. Через часа два, может быть – три. Но мы с Богданом к тому моменту будем уже далеко. А к завтрашнему утру я либо стану недосягаем для самого высшего из всех имперских судов…

Либо список моих преступлений достигнет таких масштабов, что нападение на государева гвардейца в нем не займет даже сотого места.

– Куда ты – туда и я, княже. – Богдан легонько ткнул меня в бедро прикладом той самой винтовки из Антверпена. – Как всегда. В тот раз не ошиблись – значит, и в этот…

– Надеюсь, блин, – проворчал я. – Ладно… Молчи и шагай!

Дежурного офицера мы преодолели без особых сложностей. Богдан прикрыл меня плечом, подслеповатый капитан в очках лишь махнул рукой на дежурное «Здравия желаем, ваше высокоблагородие!» – и пропустил дальше. По регламенту предыдущая смена уже покинула пост, так что столкнуться нос к носу с Богдановыми однокашниками нам не грозило. Но оставалось еще одно препятствие.

Самое главное… И, в общем, единственное по-настоящему сложное. По внутреннему предписанию придворный менталист должен был осматривать и детально «прощупывать» каждого, кто шагал по коридору к императорским покоям. Но на деле уже немолодому магу в чине камергера оказалось тяжеловато всякий раз выскакивать из-за неприметной дверцы, и порой он халтурил, лишь отмечая знакомых и вылавливая что-то непривычное или странное.

Повезло. Старик, похоже, зацепил Богдана, шагавшего чуть впереди, не нашел ничего занимательно и успокоился. На меня его внимания уже не хватило: я ощутил лишь легкое, почти мимолетное прикосновение чужого разума. Дар менталиста чуть окунулся в эмоции и поймал обрывки мыслей, картинки – только то, что лежало на самой поверхности.

И от такого я уже умел прятаться. Научил дед – настолько, насколько это вообще возможно сделать за какие-то пару часов. На словах все казалось совсем несложным: спрятать могучий родовой Дар поглубже, вытряхнуть из головы все важное и тяжелое, отдышаться, улыбнуться – и забить сознание быстро сменяющимися яркими картинками. Желательно приятными. Вспомнить бутерброды с толстым слоем ветчины, оставшиеся в холодильнике в караулке, подумать о грядущих выходных, на которые по радио обещали солнце – и тут же представить себе девчонок.