— Сколько денег было?

— Много! Три мамкиных получки!

— Пошли!

— Куда?

— Куда-куда? Ко мне домой! Друг, называется! Сказать ничего не может! Мне батя денег оставил. Хватит, я думаю. Только дай мне слово: не ведись на ерунду и не бегай у нее на побегушках.

— Как же? Так она меня больше и не попросит! Но я не смогу отдать скоро!

— И не надо! Сеструха вообще побрезговала отцовские деньги брать! — рассмеялся Андрюшка особенно звонко с наслаждением, которое могут испытывать только те, кто хоть однажды искренне вручал своим близким весьма дорогие подарки.

На остановке он побежал вперед, купил талоны на проезд и, как только подошел трамвай, на ходу вскочил в него, заняв свободные места в хвосте вагона для себя и польщенного неожиданной заботливостью друга. Несколько кварталов они ехали молча, переглядываясь и улыбаясь. Как только бумажный конверт из дома Кирсановых перекочевал в потайной карман куртки Дениса, его буквально подменили: всю обратную дорогу в школу парень без умолку травил анекдоты, растягивая рот в счастливой улыбке. Улыбался и громко хохотал в ответ Андрюшка. Впереди за голыми деревьями садилось солнце, краснея и мрачнея в преддверии заката. Трамвай ворчливо грохотал на свежем январском морозе по узким рельсам. И надо было успеть к концу второй смены повидаться с нарядной Верой Андреевной, чтобы вернуть нечаянный долг.

Как назло, к вечернему часу у парадного подъезда собралась прикуривающая школьная шпана, в приближающихся сумерках сгруппировавшаяся вокруг длинноногого громилы из класса постарше по прозвищу Кузен, получившего кличку из-за прямой родственной связи с племянником той самой Веры Андреевны. Приметив Савельева с Кирсановым, Кузен что-то негромко изрек собратьям по длинным затяжкам у главного входа в школу. Те в ответ оглушительно расхохотались. Из глубины собрания выдвинулся единственный племянник учительницы Миша, родство с которым обеспечивало долговязому неучу плавный переход из одной четверти в Другую.

— Ба! Кто тут нарисовался в неурочный час? Любители чужих денежек? Да неужели? — раскинув руки для «нежных» объятий, произнес Кузен.

— Давай-ка пощупаем замухрышку! Может, купюры никуда не делись, просто отдавать неохота! — сообразил Миша. — Нехорошо обижать тетушку!

— Не нужны мне ее деньги! Я говорил! Их украли! Я все верну! Честное слово! — провизжал, срываясь на отчаянный крик, Денис Савельев, но его никто не желал слушать, поскольку в главную версию причины пропажи энной суммы безоговорочно верили и подростки, подпевающие Кузену с Мишей, и, безусловно, сама Вера Андреевна, отдавшая лучшие годы советской школе с ее партийным и комсомольским активами, обличающими и осуждающими на собрании всех, кто шел вразрез с общепринятыми правилами жизни.

Группа жаждущих поквитаться за любимого племянника, а также за саму его тетку, не стала медлить с вынесением обвинительного решения, выдвинувшись широким строем на бедолагу. Савельев наклонился к ботинку, шепнул Андрюшке: «Беги! Я сам!», скрючившись, ловко разоблачился из куртки и бросил ее в руки Кирсанову, а тот, подхватив вещь на лету, ретировался со скоростью звука, полагая, что во второй раз терять чужие деньги, спрятанные в потайном кармане, не резон.

— Смотрите! Каков товарищ! Сразу наутек! — завопил Миша.

— Струсил поговорить по душам и помочь в неминуемой разборке! — вторил ему Кузен, тут же ударив кулаком Денису в челюсть.