Педагог посмотрела на Дениса Савельева, который в секунду сжался, скукожился, готовый провалиться сквозь парту. Однако Вера Андреевна выбрала не его:

— Федорцова?

Услышав свою фамилию, прилежная ученица с собранными в хвост пепельными волосами встала и, заметно краснея и запинаясь, начала отвечать:

— Это… Это… Сарказм… Как мне кажется… женщины легкого поведения, зная о готовившемся перевороте в десять вечера двадцать пятого октября, назначают то же самое время для своих клиентов…

— Сама ты женщина легкого поведения! Как можно такое ляпнуть?! Нет, это просто безобразие! Я не буду работать с немотивированными детьми! Вот отведу тебя сейчас к директору, и вылетишь вон из школы… Или ты думаешь, что директор выберет тебя из-за твоей распутной мамочки из телевизора?

— При чем здесь моя мама? — едва не поперхнулась ученица, у которой родительница, как известный заслуженный врач, вела консультации на телевидении.

Класс в изумлении застыл, переглядываясь.

— Молчать! Тебе слова никто не давал. Садись, два… И в следующий раз пойдешь на галерку. Впереди у меня будут сидеть только самые лучшие, чтобы я могла давать им более сложные задания… В моих глазах ты перестала быть умной… Кирсанов! Тебе оценка не нужна? Почему руку не тянешь?

— А я умный, но не мотивированный… Не подхожу под ваше определение… Зря вы на Федорцову ополчились. Она ответила совершенно верно. «Какому хочешь чародею / Отдай разбойную красу», — разрешал Блок Руси, он называл ее своей женой. Поэзия трагического тенора эпохи — так Блока называла Ахматова — полна загадок и тайн, символов и знаков… Она удивительным образом соединяла в себе мистическое и реальное. Так что это сарказм… Хоть Блок одним из первых принял революцию.

— Порисовался? Тоже мне умник… Лучше бы памятью своей блеснул. И пары строк выучить наизусть не можешь… Ничего, в конце года ты у меня побегаешь за оценочкой!

Андрей Кирсанов пристально посмотрел на грозную большую учительницу, но ничего не ответил, посчитав, что лучше с ней не связываться.

Из пункта А в пункт Б

Как только зима окончательно уступила весне, вернувшись из провинции с исправленными учредительными документами, на которых отныне значились фамилии Полины в роли директрисы консервного заводика и ее подружки Виктории в роли главного бухгалтера, Вячеслав Широкий поспешил в банк на прием к одному из его руководителей, Кирсанову Виктору Алексеевичу, полагая, что теперь-то никаких препятствий в получении нового желанного кредита не будет.

— Слышал новость? — когда в дверях показался старый знакомый, спросил банкир, делая вид, что увлеченно читает свежую газету. — Борис Николаевич убрал премьера Черномырдина! А вместе с ним ушел с поста и Анатолий Чубайс.

— Не простил ему Ельцин, значит, двух медвежат, — с ходу парировал Широкий.

— Каких медвежат? — Кирсанов удивленно перевернул газетные листы, как будто искал что-то важное, но, не отыскав, отложил в сторону.

— Виктор Степанович — заядлый охотник, стало быть, недавно нечаянно подстрелил двоих маленьких мишек. Народ уж очень негодовал. Не слышал?

— Нет, но мне кажется, это ошибка, — Виктор Алексеевич поднял редкие брови над внушительной роговой оправой, прикрывавшей чуть ли не половину лица. — И бестактно по отношению к верному соратнику! Особенно перед самым юбилеем. С его-то заслугами! Он что, таким образом хочет устранить конкурента? — пожал плечами Кирсанов.