- Вы закончили, - оберст говорил очень тихо и очень медленно, но каким-то образом каждое его слово было разборчиво, - Я могу подтвердить это. Мой полк. Его нет. Мой полк исчез, господа, - оберст издал короткий и болезненный смешок, похожий на фырканье старого больного кота, - Он больше не существует. Полторы тысячи штыков. Все здесь. Один к одному. Все лежат тут, господа. Полторы тысячи, преимущественно мальчишек. Разбросаны на поле. Или здесь. Вы закончили с ними, да? Двести четырнадцатый Его Величества кайзера Вильгельма пехотный полк. Его попросту нет. Нет даже раненых. Вот так. Я командую полком, которого нет. Полторы тысячи мертвых мальчишек. Все лежат, один к одному… Я все видел. С самого начала.

Оберст бормотал, повторяясь снова и снова, слова налезали друг на друга, как неопытные шеренги лендверского ополчения на первом построении, путались, ссыпались беспорядочным ворохом.

Хаас досадливо дернул подбородком, точно потухший взгляд оберста фон Мердера, упершийся в него, был острым клинком, способным порезать кожу.

- Мне пришлось это сделать, - сказал он, - И бросьте лицемерить. Эти солдаты для вас были такими же куклами, как мертвецы для Бергера. Вы бросали их в топку пять лет подряд, поодиночке и скопом, вы смотрели, как они гибнут на колючей проволоке, как скулят, умирающие, среди минных полей, как мечутся в госпитальных койках, стонущие в бреду, с раздробленными костями, оторванными ногами, вывернутыми наизнанку легкими. И не смейте говорить мне о милосердии. Я сделал то, что нужно было, но даже я не смею лить лицемерные слезы, хотя, видит Бог, мне гораздо тяжелее, чем вам.

- Этот человек…

«Унтер! Следите за стариком! – приказал мысленно тоттмейстер Бергер, не открывая рта, - Он сломлен и на взводе, а Хаас провоцирует его. Если потянется к пистолету, перехватите его». И добавил вслух:

- Люфтмейстер Хаас взят мной под арест. Его будет судить полевой трибунал. Надеюсь, после того, как его повесят, тело будет отдано мне. У меня есть на счет него некоторые планы. И если люфтмейстер Хаас полагает, что со смертью все его мучения кончатся, он ошибается, они только начнутся…

- Можете судить его, можете вешать, мне все равно, - оберст фон Мердер пошатнулся и Дирк поборол желание поддержать его за плечо. В каком бы расстройстве чувств ни был оберст, прикосновение мертвеца могло лишь ухудшить его состояние, - Мне неинтересно, что вы сделаете с ним. Я только хочу знать, почему. Почему он убил моих солдат.

- Уверен, суд надлежащим обра…

- Скажи мне! – рявкнул оберст Хаасу, - Скажи мне сейчас! Я хочу знать это. Зачем ты это сделал, магильер?

- Старый палач желает знать, зачем, - Хаас повел плечами. Но руки были стянуты за спиной слишком жестко, чтобы жест удался в полной мере, - Бергер, давайте я расскажу ему? Какая теперь разница? Вам я завещаю свое мертвое тело и делайте с ним, что хотите. Но, пока я жив, это мое дело, ведь так?

- Мне все равно, что вы скажете, люфтмейстер, - отозвался тоттмейстер Бергер безразличным тоном.

Хаас удовлетворенно кивнул. До предела взвинченный, распаленный полыхающим внутри огнем, он был готов биться одновременно со всеми – с полумертвым оберстом, равнодушным тоттмейстером и мертвым унтер-офицером. Он был готов биться со всем миром. Что-то вело его вперед. Что-то, с чем Дирк не хотел бы встретиться.

- А оберсту было бы интересно послушать. Да и унтер-офицер Корф наверняка заинтересуется. Что скажешь, мертвец?

- Мне все равно.

- Ну разумеется! Вы ведь все, все трое хотите это знать. Вас интересуют подробности. Вы хотите знать детали. Вас они возбуждают, как похотливых юнцов – пошлая история.