Все иностранные газеты подвергались тщательной цензуре. Запрещалось чтение, а уж тем более распространение подобных сообщений. События развивались, когда не прошло и недели с момента вторжения войск Наполеона в Россию. Были запрещены все иностранные газеты. Для москвичей остались только «Московские ведомости», а также попадавшие из северной столицы «Санкт-Петербургские ведомости», «Сенатские ведомости» и «Северная пчела». Михаил Верещагин знал это. Вообще нужно отметить, что для выходца из купеческого сословия он был прекрасно образован по меркам того времени и, судя по всему, являлся незаурядной личностью.

Он был сыном купца 2-й гильдии Николая Гавриловича Верещагина, содержавшего на откупе несколько московских питейных заведений. Своему сыну купец обеспечил отменное домашнее образование. Михаил Верещагин знал французский, немецкий и английский языки, увлекался философией, читал книги на политические темы. В 1805 году, когда ему было всего 16 лет, в Москве был издан двухтомный роман Христиана Генриха Шписа «Федюша, или Маленький савоец в овернских горах» в переводе с французского, выполненном Михаилом Верещагиным. Затем он перевел с немецкого языка роман Августа Лафонтена «Александра и Мария, или Любовь и честность», и в 1807 году свет увидел эту книгу на русском языке.

Очевидно, у него сложились вполне определенные политические идеалы, которые, по его представлениям, могли быть реализованы Наполеоном. Своими разговорами и злополучным переводом Михаил Верещагин заинтриговал губернского секретаря Петра Мешкова, который стал упрашивать юношу дать и ему переписать воззвание Бонапарта.

Молодой человек отказался заниматься переписыванием в кофейне, и они отправились на поиски более укромного места. Петр Мешков пригласил юношу на свою съемную квартиру, где после угощения пивом и пуншем Верещагин позволил переписать речь Бонапарта.

Как только он ушел, Мешков похвастался бумагой домовладельцу, некоему Смирнову, который забрал воззвание и вернул его квартиросъемщику на следующий день. Так враждебная прокламация начала ходить по Москве.

Вскоре документом заинтересовалась полиция, которая сразу же нашла Михаила Верещагина. 26 июня он давал первые письменные показания.

«Через 24 часа добрались до источника и открыли, что автором этой бумаги был сын одного довольно зажиточного купца Верещагина, – рассказывал граф Федор Васильевич Ростопчин. – Его арестовали, но он никогда не хотел сознаться, от кого получил этот манускрипт, который не мог быть сочинен им. Он говорил, что перевел его из одной польской газеты, а сам не знал польского языка. Я приказал свести его, при сопровождении одного из полицеймейстеров, в почтовую контору, чтобы видеть, какое впечатление произведено будет там появлением этого молодого человека».

Первый допрос провел полицмейстер Егор Александрович Дурасов, «гвардии полковник – болезненный, ограниченный, но очень честный человек», так охарактеризовал его граф Ростопчин. Вначале Верещагин пытался выгородить товарищей и взять вину на себя одного. Он дал письменные показания, что якобы нашел газету недалеко от французских лавок на Кузнецком Мосту, поднял ее с земли и перевел на русский язык обращение Наполеона.

Однако государственная машина уже заработала на полную катушку. На следующий день допросили отца молодого человека, Николая Гавриловича Верещагина. Купец, знавший об истинном источнике, показал, что газету его сын получил от сына директора Московского почтамта.

С самого начала за ходом дела следил сам генерал-губернатор. На посту московского главнокомандующего граф Ростопчин лично занимался подозреваемыми в шпионаже и в предательстве. Дело же Верещагина приобрело особенное значение именно потому, что в ходе следствия прозвучало имя московского почт-директора Федора Петровича Ключарева.