Сообщение звучит достаточно сухо. Граф не испрашивает прощения у его величества за превышение полномочий, не обращается с просьбой заменить его и отправить служить прапорщиком, как делал Ростопчин в предыдущих письмах, если считал, что его слова могут вызвать неудовольствие его величества. Это наводит на мысль, что он получил неофициальное позволение со стороны Александра I поступить с почт-директором Ключаревым по своему усмотрению.

Однако друг графа Ростопчина министр полиции Александр Дмитриевич Балашов выражал крайнее удивление самовольным поступком нашего героя.

В любом случае генерал-губернатор Москвы поступил таким образом, поскольку подозревал, что московский почт-директор по меньшей мере симпатизировал Наполеону, а возможно и занимался сбором информации для противника и вел подрывную пропаганду среди москвичей.

Положительно оценил деятельность Ростопчина Николай Михайлович Лонгинов, который сообщал в письме от 7 сентября 1812 года графу Воронцову: «Граф Ростопчин отлично исполняет свой долг и поднимает дух населения с большим успехом. Он начал с того, что арестовал главных мартинистов, замешанных в распространении гнусной прокламации о свободе, составленной одним мартинистом и гражданским чиновником…».

Граф Ростопчин стремился всеми силами нейтрализовать, заставить умолкнуть тех, кто симпатизировал Франции или же сомневался в том, что Россия сможет противостоять нашествию Наполеона. Повторим, значительная часть москвичей имела конформистские или пораженческие настроения. Но еще большая часть жителей древней столицы была настроена патриотически и не допускала мысли о поражении. Первые призывали к компромиссу с Наполеоном. Вторые в любой момент грозили превратиться во взбунтовавшуюся толпу и учинить расправу над первыми. Задачей графа Ростопчина было заставить молчать первых и до поры сдерживать страсти их оппонентов.

Сергей Николаевич Глинка, едва узнав о начавшейся войне, поспешил к графу Ростопчину и первым записался в ополчение. Так произошло примирение издателя журнала «Русский вестник» с нашим героем.

Позднее в Дворянском собрании Сергей Николаевич Глинка произнес речь и сказал о том, что Москва будет сдана. Мог ли он заранее знать об этом или это было его собственное предвидение, доподлинно неизвестно. Сам Глинка объяснял свои слова логическим рассуждением: «от Немана до Москвы нет ни природной, ни искусственной обороны, достаточной к остановлению сильного неприятеля».

Его слова вызвали бурю негодования в Дворянском собрании. Появление графа Ростопчина уберегло Сергея Николаевича Глинку от расправы. В соседнем зале в эти минуты выступал с призывом к купцам Александр I. Граф Ростопчин, указав в сторону зала Купеческого собрания, сказал, обращаясь к представителям дворянского сословия: «Оттуда польются к нам миллионы, а наше дело выставить ополчение и не щадить себя».

В это же время в Москве находился барон Генрих Фридрих Карл фон Штейн. Граф Ростопчин специально пригласил опального прусского министра в Дворянское и Купеческое собрание, где проходила встреча с Александром I. Барон фон Штейн в 1804–1807 годах служил министром торговли, промышленности и финансов в Пруссии при короле Фридрихе Вильгельме III. Барон был реформатором. Ему принадлежит заслуга в отмене крепостного права в Пруссии. Он планировал провести еще целый ряд либеральных реформ, но не нашел поддержки короля и был отправлен в отставку. Барон был ярым противником Наполеона и потому был вынужден бежать. По приглашению Александра I он поступил на русскую службу.

Памятуя, с какой покорностью немецкие княжества вступали в Рейнский союз и признавали своим государем Наполеона, барон фон Штейн предрекал России поражение. Но, увидев, как русский народ встречал российского императора в Москве, барон Штейн полностью изменил свое мнение.

Анна Григорьевна Хомутова вспоминала, что в Кремле едва не вспыхнул бунт, когда узнали, что оставлен Дрисский лагерь.