Увы, даже в дни празднования победы общественное мнение не желало признавать заслуг графа Федора Васильевича Ростопчина. Князь Петр Андреевич Вяземский вспоминал: «На празднике, данном в Москве в доме Полторацкого после вступления наших войск в Париж, это недоброжелательство к Ростопчину явилось в следующем случае. Когда пригласили собравшихся гостей идти в залу, где должно было происходить драматическое представление, князь Юрий Владимирович Долгоруков поспешил подать руку Маргарите Александровне Волковой и первый вошел с ней в залу. Вся публика пошла за ним. Граф Ростопчин остался один в опустевшей комнате. Когда кто-то из распорядителей праздника пригласил его пойти занять приготовленное для него место, он отвечал: “Если князь Юрий Владимирович здесь хозяйничает, то мне здесь и делать нечего, и я сейчас уеду”. Наконец после убедительных просьб и удостоверения, что спектакль не начнется без него, уступил он и вошел в залу».

Изнуренный болезнью, внезапно постаревший, Федор Васильевич Ростопчин мечтал о покое. Он находил утешение в семье, в частности в заботах о младшем сыне Андрее, родившемся 13 октября 1813 года.

Александр I вернулся на некоторое время в Россию. В июле 1814 года граф Ростопчин отправился в Санкт-Петербург, где остановился в доме своего друга графа Николая Николаевича Головина. Федор Васильевич намеревался добиваться отставки. Многие признавали, что и Россия, и Европа обязаны своим спасением пожару Москвы. Но при этом отношение к графу Ростопчину красноречивым образом характеризует вопрос Фердинанда Кристина, заданный в письме к княжне Туркестановой: «Прощают ему 1812 год? Пришлет ли нам его Государь обратно?»

Император Александр I принял отставку графа Ростопчина.

Фердинанд Кристин свидетельствовал: «Не могу скрыть, что Москва в восторге от отставки Ростопчина. Рассказывают, будто он написал жене: “Наконец Его Величество оказал мне милость, избавив меня от управления этой мошенницей”… Мошенница в долгу у него не остается и платит ему той же монетой».

Новым московским генерал-губернатором стал генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов. По свидетельству Михаила Александровича Дмитриева, новый и бывший главнокомандующие тут же обменялись колкостями. «Когда после гр. Ростопчина сделали генерал-губернатором Москвы графа Александра Петровича Тормасова, граф Ростопчин сказал: “Москву подтормозили! Видно, прытко шла!» – Гр. Тормасов, услыхав об этом каламбуре, отвечал: “Ничуть не прытко: она, напротив, была совсем растоптана!”»

Глава 10

«Бешеный гнев сменился сознанием нравственного удовлетворения…»

Если крупный государственный деятель теряет свою должность, обычно это воспринимается как провал. Вчера – могущественный вельможа, а ныне – обычное частное лицо. В сознании обывателя – это удар судьбы, от которого не каждому удается оправиться.

Но не в случае с графом Ростопчиным. Освободившись от обязанностей московского генерал-губернатора, он испытал долгожданное облегчение, благотворным образом отразившееся и на состоянии духа, и даже на внешнем облике. Княжна Варвара Ильинична Туркестанова встречалась с графом в один из первых дней после отставки, когда еще даже не было известно в точности, кто будет назначен новым московским градоначальником. «Наконец я его [графа Ростопчина. – Л.М. Портной] встретила; мы провели вместе вечер у г-жи Гурьевой; Ростопчин казался очень веселым собеседником: все им были довольны, и я также. Он жалуется на здоровье, но, по-моему, он имеет вид вовсе не плохой, лицо у него не такое желтое, как прежде».

Иначе воспринимали отставку графа Ростопчина его ближайшие помощники, выражаясь современным языком, члены его команды. Многие из них опасались за свое будущее и рассчитывали на помощь и поддержку Федора Васильевича.