Все иностранные офицеры, бывшие на сем сражении зрителями, удивлялись неустрашимости наших солдат, от коих они слышали, когда возвращались в свой стан окровавленные и ранами покрытые: “Мы-де, солдаты, очень стояли крепко, да некому нами было командовать”. Уже и сами солдаты начинают чувствовать свое достоинство, но правда, есть и офицеры храбрые, а особливо один капитан, низложивший двух турок, отняв у одного из них кинжал, и возвратился в стан весь окровавленный, пеший, держа в руках утешающую его добычу, знак его храбрости».

Светлейший князь Потемкин вскоре навел порядок, удалив из армии целый ряд высокопоставленных персон, замеченных в нарушениях субординации. Князь Ангальт-Бернбург-Шаумбургский, а с ним и Федор Ростопчин, остались в армии.

О штурме, увенчавшемся победой русской армии, Цебриков написал более кратко: «6-го декабря. На день Св. Николая Чудотворца взят штурмом Очаков по утру в восемь часов, ретраншаменты турецкие и крепость взяты в один час с четвертью. Ведение пленных в стан – женщины испуганные, дети замерзлые – страшная сцена! Плач – везде смерть торжествует. 7-го декабря. Прежестокий мороз и много из пленных померло. Везде ужас и пронзительные зрелища страданий человечества».

Свидетельства Цебрикова и других мемуаристов позволяют представить себе картину военного быта и кровопролитных сражений, в которых довелось участвовать Федору Ростопчину.

Но любопытно то, что сам будущий граф отзывался об этих событиях более чем сдержанно, оставляя за скобками и трагедии, и драмы, и героизм участников. «Я видел, как турки бегали и как крепости брали без боя», – сообщал он в письме к графу С.Р. Воронцову.

Одно из самых кровопролитных сражений в истории завершилось победой русского оружия. Очаков пал, взяты тысячи пленных, султан Османской империи Абдул-Хамид I, узнав о поражении, впал в черную меланхолию и умер через четыре месяца от сердечного приступа, а Ростопчина судьба вновь свела с Александром Васильевичем Суворовым.

Если верить истории, пересказанной многими, прежде они встречались в Санкт-Петербурге. «Сколько рыб в Неве?» – спросил Суворов в расчете застать дежурного офицера врасплох. Но молодой Ростопчин – а это был, конечно же, он – не растерялся и назвал первое пришедшее в голову число. Находчивость офицера пришлась Суворову по душе.

Если описанный случай не миф, то он имел место быть в самом начале службы Федора Ростопчина, а именно в 1785 году, поскольку, как мы уже знаем, в следующем году будущий граф отправился в заграничное турне. Да и Суворов покинул северную столицу осенью 1786 года, а вернулся в Санкт-Петербург только в феврале 1789 года.

Вновь или впервые, но они встретились не в дворцовых галереях, а в боевых условиях. Ростопчин перешел служить под начальство Суворова. Впереди были знаменитые сражения при Фокшанах и Рымнике. Русско-австрийские войска под командованием Суворова одержали блестящие победы. Высокие деловые и боевые качества продемонстрировал Ростопчин. Суворов отметил их и в знак особого расположения подарил Ростопчину палатку. Нужно было отличаться завидной храбростью, чтобы заслужить расположение великого полководца. При этом Ростопчин критически отзывался о талантах Суворова: «…Говорят, что фельдмаршал Суворов человек с достоинством. Вам лучше это знать; но я, не желая быть цензором, думаю, однако, что он обязан больше счастию, нежели гению, и имел успехи, за которые на него сыпались награды. Он продолжает куралесить в Польше, поместился в замке графини Потоцкой (жены Феликса), обедает в 7 часов утра, ходит в платье из грубой холстины, на голове каска, поет в церкви и уверяет всех, что у него отличный бас, тогда как едва его можно слышать». Так писал он позднее графу Воронцову в письме от 5 ноября 1796 года. Здесь мы вновь должны принять во внимание вероятность того, что критическими отзывами о прославленном полководце Ростопчин стремился угодить своему покровителю.