Остановимся на этом месте. Современные историки признают Григория Александровича Потемкина выдающимся государственным деятелем: «Он… по масштабу свершений был крупнейшим администратором в истории России. Если не считать первых лиц государства, у которых гораздо шире горизонт возможностей. Крупнейший управленец и администратор! И таким он должен остаться в массовом восприятии. Он был и реформатор, и строитель! Гениальный человек».

Почему же в словах Федора Ростопчина мы не видим уважительного отношения к светлейшему князю? Можем ли мы предположить, что он недооценивал масштаб личности светлейшего князя Потемкина-Таврического?

Мы увидим, что позднее Федор Ростопчин заслужит славу человека едкого на язык, готового рисковать положением при дворе и благополучием ради сиюминутного внимания, вызванного острой насмешкой. Да и в случае с князем Потемкиным вряд ли будущий граф не понимал, что язвительные замечания могут обернуться серьезными неприятностями. Екатерина II не жаловала тех, кто позволял себе нелицеприятные отзывы о светлейшем. Шутник запросто мог получить сомнительное удовольствие упражняться в чувстве юмора в ведомстве генерал-прокурора князя Вяземского.

Так что же Федор Ростопчин? Действительно ли свойством его характера была неуемная жажда пусть даже и сиюминутной славы? Или же его язвительные шутки только принимали форму простодушной дерзости, а в действительности подчинялись тонкому расчету? Обратим внимание еще на несколько строк Федора Ростопчина из письма графу Воронцову, написанного ранее, 7 октября 1791 года, буквально через два дня после смерти Потемкина: «Верно то, что день смерти Потемкина есть день возрождения честных людей и что никто из военных не сожалеет о нем; но многие думают, что лишились новых чинов, орденов и проч.

Я несколько поправился после моей болезни; вскоре выеду отсюда и надеюсь еще увидеть графа Румянцева, истинно знаменитого европейского военачальника. Я счел долгом сообщить вам эту важную новость и покорно прошу вас уведомить меня, могу ли надеяться на продолжение оказанного мне вами расположения».

Примем во внимание, что граф Семен Романович Воронцов был сторонником главнокомандующего армией графа Петра Александровича Румянцева, получившего за победы над турками звание генерал-фельдмаршала и приставку к фамилии – Задунайский. Это его сын, Сергей Петрович Румянцев, служил посланником в Пруссии, где принимал молодого Федора Ростопчина во время заграничного путешествия.

В свете этих фактов мы можем сделать вывод, что будущий граф хотя и отличался острым языком, но отпускал язвительные замечания с дальним прицелом. В данном случае он в очередной раз искал покровительства со стороны графа Семена Романовича Воронцова и заявлял себя сторонником кланов Воронцовых и Румянцевых. Возможно, этим объясняются и жалобы Ростопчина о том, что он не ждал ничего хорошего от назначения в свиту принца Вюртембергского, на что мы обращали внимание чуть выше. Ведь и тогда сетования на «злосчастную судьбу» высказывались в письме к графу Воронцову.

После смерти Потемкина большинству из его клевретов делать в Яссах стало нечего. Те, кто вчера искали благорасположения князя Таврического, разъехались в Петербург и Москву. Опустевший город, по описаниям современников, сделался грязным и неуютным.

Лихорадка не пощадила и Ростопчина. Он мечтал поскорее покинуть Яссы, намеревался уехать в Санкт-Петербург, как только позволит состояние здоровья. Но судьба распорядилась иначе. С этого момента начинается восхождение Ростопчина, завершившееся карьерным взлетом, а затем опалой при Павле I.

Неожиданная смерть Григория Александровича Потемкина повлекла за собой серьезные перестановки среди высших чиновников и, в частности, вызвала возвышение Платона Зубова.

12 октября 1791 года Екатерина II в чрезвычайном порядке созвала Совет при Высочайшем дворе. Граф Безбородко открыл заседание сообщением о случившейся 5 октября смерти князя Потемкина.