|
- Я прошу немного хлеба. - Пожалуйста, - кивнул Шометт. Протянув ему свой кусок, он проговорил: - Вот, режьте! Это спартанская еда; будь у меня коренья, я дал бы вам половину. Они спустились во двор. При виде короля толпа взорвалась припевом "Марсельезы", особенно напирая на строку: Пусть кровь нечистую на пашни враг прольет! Людовик XVI едва заметно побледнел и сел в карету. Там он стал есть хлеб, отламывая корочку: мякиш остался у него в руке, и он не знал, что с ним делать. Заместитель прокурора коммуны взял его у короля из рук и выбросил из окна кареты. - Как это дурно бросать хлеб в такое время, когда его мало! - А откуда вы знаете, что его мало? - спросил Шометт. - Ведь у вас-то в нем никогда нужды не было! - Я знаю, что его мало, ибо тот, который мне выдают, припахивает землей. - Моя бабушка, - продолжал Шометт, - всегда мне повторяла: "Мальчик, не роняй крошек: потеряешь - не вернешь". - Господин Шометт, - отозвался король, - ваша бабушка была мудрой женщиной. Наступила тишина; Шометт замолчал, забившись в угол кареты. - Что с вами, сударь? - спросил король. - Вы побледнели! - Да, я в самом деле чувствую себя неважно, - подтвердил Шометт. - Может быть, вас укачало из-за того, что лошади идут шагом? - предположил король. - Возможно. - Вы бывали на море? - Я воевал с Ламотт-Пике. - О, Ламотт-Пике - храбрец. И он тоже умолк. О чем он думал? О своем прекрасном флоте, одержавшем блестящую победу в Индии? О том, что его морской порт Шербур захвачен? О своем восхитительном адмиральском, красном с золотом мундире, столь не похожем на его теперешний наряд, о своих пушках, паливших в его честь при его приближении в дни процветания! Как был далек от этого несчастный король Людовик XVI, трясясь в дрянном, медленно тащившемся фиакре, рассекавшем волны народа, столпившегося, чтобы поглазеть на него, Людовика; толпа была похожа на грязное, зловонное море, поднявшееся из сточных парижских канав; король производил жалкое впечатление: он щурился от яркого солнца; щеки его, покрытые редкой бесцветной щетиной, обвисли; поверх серого камзола на нем был ореховый редингот; обладая механической памятью, свойственной детям и всем Бурбонам, он зачем-то все время сообщал: "А-а, вот такая-то улица! А эта - такая-то! А вот эта - такая-то!" Когда карета выехала на Орлеанскую улицу, он воскликнул: - Ага! А это Орлеанская улица. - Теперь это улица Равенства, - заметил кто-то. - Ну да, ну да, - кивнул он, - это, верно, из-за его высочества <Имеется в виду Филипп, герцог Орлеанский (1747 - 1793), в 1792 г принявший данное ему коммуной Парижа имя Филипп Эгалите (букв: Филипп-Равенство)>... Он не договорил, погрузился в молчание и до самого Тампля не проронил больше ни слова Глава 21 ЛЕГЕНДА О КОРОЛЕ-МУЧЕНИКЕ Первой заботой короля по прибытии в Тампль была его семья. Он попросил, чтобы его отвели к домашним; ему ответили, что на этот счет никаких Приказаний никто не получал. Людовик понял, что, как всякий узник, которому грозит смертный приговор, он обречен на одиночное заключение. |
