– Нашелся покупатель?

– Еще какой!

– И кто же?

– Матильда Кшесинская.

Анна, набравшая в рот чаю, от неожиданности проглотила кипяток, схватилась за горло, задышала, закашляла.

Рудницкий схватил полотенце и зачем-то стал махать у нее перед лицом. Остудить, должно быть, хотел.

Отдышавшись, она уставилась на него круглыми глазищами.

– Что вы об этом знаете? Расскажите все!

– Про Матильду? Или гребень?

– Про обоих.

– Насчет продажи гребня – это довольно известная в узких кругах история! Сам я к ним не принадлежу, но кое с кем знакомство вожу.

– Уметь водить знакомства – очень ценное качество, – улыбнулась Анна.

Рудницкий пожал плечами.

– Ну а про Кшесинскую и ее положение после семнадцатого года я знаю то же, что и все. Она обожала драгоценности, и их у нее было немало. Слышал, что большую часть вывезти из России не удалось.

– И где они теперь, по-вашему?

– Кто знает, Анна Афанасьевна. Возможно, спрятала. Или растащили, разграбили. Как-то слышал от одного человека, что на следующий день после бегства хозяйки ее экономка сама впустила в дом революционеров со словами: «Входите, пташка упорхнула!» Мешками добро выносили. И более всех в этом преуспела Катя-коровница, любившая припадать к ногам хозяйки при каждом удобном случае.

Рудницкий замолчал, рассматривая трясогузку, вспорхнувшую вдруг на перила.

– А гребень? – нетерпеливо спросила Анна.

– Да, гребень, – спохватился Аркадий Нестерович. – Подруга Кшесинской Зоя Ицкина была вхожа во многие дома. Один из ее давних знакомых рассказал мне, будто бы сама Матильда утверждала: приобретение гребня стало началом неожиданных мистических перемен в ее жизни. Она стала замечать: когда на ней этот гребень, все удается, ее мысли сбываются буквально. Загадывает какую-то встречу – она происходит, и так далее. Возможно, это выдумка экзальтированной женщины, – я Ицкину имею в виду, – но люди легко верят в такие вещи.

– Особенно в последнее время.

– Говорят, на Кшесинскую выходили люди из ассоциации американских мормонов. Предлагали за гребень два миллиона рублей, а потом и вовсе вручили подписанный чек. Сумму она должна была указать сама.

– Даже так?

– Кшесинская отказалась. Гумилев продал ей гребень с условием, что он никогда не покинет пределы России.

– Странное условие.

– Потом ей вроде бы даже угрожали. Поэтому гребень она всегда возила при себе. Боялась оставить.

– Вы намекаете, что она все же могла вывезти его из страны?

– Как ни странно, нет. Ни во время пребывания в Кисловодске, ни в Новороссийске, когда они готовились покинуть Россию навсегда, гребня при ней не было. Их с сыном отказывались сажать на «Семирамиду» – так назывался итальянский пароход. По данным одного очень осведомленного человека – не могу назвать его имени, – при ней оказались лишь запонки от Фаберже. Ими Кшесинская и расплатилась с капитаном судна.

– Значит, гребень в России.

– И, смею надеяться, ближе, чем кажется.

– Откуда уверенность?

– Не уверенность, нет. Скорее ощущение. Может быть, скажу глупость, но такой вещи трудно потеряться. Приметная уж больно.

– Пока ей это удается.

– Значит, тот, у кого находится гребень, осведомлен о его ценности и всеми силами пытается сохранить. Для себя, как видно.

– Все всегда хотят только для себя.

Прозвучало на редкость пессимистично. Рудницкий погрозил ей пальцем.

– Уныние – грех, помните? Унылый гибнет первым.

– Я не унылая.