На три главных вопроса ответ не находился.

Кто убил Маркелова? Кто спас ее? Куда исчез клад Матильды?

Она посмотрела на озабоченную физиономию Бездельного и вдруг спросила, вспомнив:

– Из какого оружия убили Егора?

– Маузер, говорят, у убийцы был.

Маузер? Значит, не Егер.

– А зачем тебя поставили меня охранять?

– А… Так тот, кто звонил, сказал еще, что тебе грозит опасность.

– От кого?

– Не знаю. Только Кишкин велел со стула не вставать и, если что, мочиться в штаны.

– Добрый у нас начальник.

– Ага. Людоед и то добрее.

Откуда ей может угрожать опасность? Румянцев, Биндюжник и Маркелов убиты.

Кто остался?

Она подумала о Каме, и сразу похолодело на сердце.

Где он сейчас?

С тех пор, как она направилась в Стрельну, прошло три дня.

– Макар, а кроме наших ребят и Фефы никто ко мне не приходил? – Анна спросила и тут же поняла, что вопрос глупый до чрезвычайности. Уж кто-то, а она знала: Кама сюда не заявится.

Однако ответ ее удивил.

– Поп приходил.

– Кто? – опешила она.

– Обыкновенный. Сказал, что Фефа просила тебя соборовать. Требник держал и все крестился. Посмотрел на тебя и шептать начал. Молился, поди. Я ему: «Батюшка, не время сейчас. Не пришла, мол, в себя». А он мне: «Слово Божье и во сне человек услышит, а как услышит, так и очнется». Идейный, в общем, поп. Обещался зайти еще. Ты что, веришь в эту галиматью?

В вопросе было столько наигранного возмущения, что она взглянула на парня с интересом.

– Судя по всему, ты тоже.

– Да ты чего? Не! Я воинствующий атеист! Религия – опиум для народа, как сказал товарищ Ленин!

– Это Маркс сказал, но ты не больно-то старайся, Макар. Попа этого ты на порог бы не пустил, если бы не верил.

– Да я от веры отрекся еще в девятнадцатом!

– Врешь ты все. Не отрекся ты. И я не отреклась. Потому что без веры нам с тобой, Макар, не выжить.

Бездельный долго молчал, переваривая ее слова, а потом спросил:

– Надо, значит, верить?

– Надо, Макар.

Тут как нарочно в дверь палаты постучали, и на пороге возник священник. Черная ряса, на голове скуфья, борода распласталась по груди, в руках – молитвенник.

– Мир вам, миряне, – пробасил он. – Позвольте войти.

И, встав рядом с кроватью, оглядел раненую.

– С утра почувствовал, что очнулась. Дай, думаю, проверю: верно или нет. Феофания Елисеевна прийти просила. Причастить, исповедать и чин елеосвящения провести. Согласна ли?

– Согласна, батюшка.

– А мне можно?

Батюшка повернулся к Макару.

– Тебе, сын мой, придется нас оставить. Исповедь не для чужих ушей. Токмо для Господа нашего Иисуса Христа. Подожди в коридоре, только далеко не уходи. Я тебя призову потом.

Бездельный послушно скрылся за дверью.

Батюшка подошел к самому изголовью и склонился над ней. Из-под кустистых густых бровей вдруг глянули до невозможности светлые глаза.

– Анна.

Ничего ответить она не смогла.

– Ты жива. Я чуть с ума не сошел. Самые жуткие три дня в моей жизни. Доктор не был уверен, что ты выживешь. В больнице медикаментов не хватает, оперировали наудачу.

Последнюю фразу он произнес, касаясь ее губ, а потом прижался к ним так жадно, будто они не виделись год.

Даже застонал тихонько, а потом решительно отстранился.

– Тебя сейчас опасно волновать.

– Это точно, – прошептала она, пытаясь выровнять дыхание.

Взглянула на него сквозь слезу и вдруг поняла:

– Так это все-таки ты спас меня! Макар сказал, что в Егора стреляли из маузера, а у тебя кольт.