– Пока я намерен спасти его от тех, кто способен воспользоваться его магической силой во зло людям. Но вы не ответили: столько лет владели волшебным – если можно так выразиться – предметом. Почему он не оказал воздействия на вашу судьбу?

– Я никогда не была владелицей гребня! Ни дня! Маля доверила мне хранить драгоценность. Хозяйкой по-прежнему оставалась она. И зря вы сказали, что он не помог ей. Она осталась жива, смогла выехать из России и продолжает счастливо жить с любимым мужем и сыном. Вряд ли сейчас кто-то мечтает о большем.

– Вы правы. Однако я полагал, хозяином гребня становится тот, у кого он находится. Это не так?

Ицкина покачала головой.

– Николай Гумилев был уверен: эта вещь сама выбирает хозяина. Кому-то служит, кому-то – нет. Он предупредил об этом Малю, но как только она стала носить гребень, ее жизнь изменилась. Вы сказали «волшебный»? Так и есть.

– Вот, значит, как. Ну что ж. Буду учитывать.

Кама завернул гребень и осторожно убрал в карман шинели.

– Подождите. А что делать с письмами?

– Пусть лежат.

Ицкина вцепилась в его рукав.

– Вы не понимаете! Это… это… Нет, постойте!

– Да что за письма? – не понимая, чего она так всполошилась, спросил он.

– Это письма императора Николая Второго к ней. К Мале.

– Да вы с ума сошли! – не сдержавшись, почти крикнул Кама. – Зачем их у себя держите? Да если их обнаружат…

– Боже! Не кричите только. Я и так чуть жива от страха. Но Маля – моя подруга. Она просила сберечь письма. Это единственное свидетельство их любви.

«Да какой к черту любви», – чуть не завопил Кама.

– Я не могу нарушить слово, данное ей.

Кама взглянул в искаженное страхом лицо Ицкиной.

– Послушайте меня, Зоя. В вашей преданности уже нет никакого смысла, хотя она и вызывает уважение. Если хотите жить, немедленно бросьте письма в печь.

Ицкина опустила голову.

– Это единственный выход?

– Без сомнения.

– Тогда пойдемте вместе. Хочу, чтобы у меня был свидетель.

В чем смысл, Кама так и не понял, но спорить не стал.

На счастье, в кухне никого из жильцов не было. Зоя присела перед голландкой и, отворив дверцу, бросила пачку в огонь. Письма сразу занялись. Только ленточка мелькнула прощально.

– Ну вот и все, – печально возвестила она и перекрестилась.

– Пойдемте.

Они вернулись в комнату. Зоя едва сдерживала слезы.

– Ну что ж, прощайте. Больше мне нечего вам предложить, молодой человек.

Фраза звучала двусмысленно, но Егер даже не улыбнулся, понимая: она попрощалась не с вещами, а с прошлым, которое, наверное, было гораздо счастливее настоящего.

Он взял женщину за руки.

– А теперь, Зоя, вы соберете самое необходимое, и я отвезу вас в безопасное место.

Она вскинула на него глаза и закрыла рот ладонью. Ожидавший восклицаний и всплескиваний руками Егер оценил ее понятливость.

– Я поняла вас. Но куда мы поедем? У меня никого нет в этом городе. Вернее, не осталось.

– В Петрограде оставаться нельзя. Тот, кто ищет гребень, не поверит, что у вас его больше нет.

Зоя взглянула проницательно.

– Для вас это тоже опасно. Если он узнает, кому я отдала гребень, будет охотиться за вами.

– Вы очень умны, мадам.

Она беспомощно оглянулась.

– Даже не знаю, что взять.

– Только самое необходимое и документы. У нас с вами несколько минут.

В Зоиных глазах заметалась паника.

– Что? Он уже близко?

Он в самом деле был близко, но сообщать об этом испуганной женщине Кама не стал.