Это оказалось непросто. Ну, во-первых, потому что засадил я его глубоко, а во-вторых, потому что всё это сопровождалось издевательским смехом ведьмы.

— Ну, а теперь заново, — сказала она, наконец-то оказавшись позади, — Только вспомни, чему я тебя учила.

— Погоди… Ты хочешь сказать, что мне при ударе мечом тоже можно использовать ярь?

— О, Предтечи! Свершилось пророчество! Орф подумал, и Блаженная Ярь явила мозг в этом черепе!

— Да ну тебя.

Сконцентрировавшись, я сделал всё то, чему меня учили. Представил усталость, пробудил источник… В этот раз это случилось даже быстрее и легче, и я на мгновение увидел какой-то блеск внизу, на груди.

— Это что было⁈ — я моргнул, и всё исчезло.

— Что? Ааа, это… Ты, скорее всего, увидел своё ядро. Вообще-то каждый яродей зрит свою собственную волшбу.

— Ладно.

Я снова всё повторил, потом отвёл меч для удара…

Бревно даже не шелохнулось, когда лезвие прошло сквозь него. Охренеть, вот это острота!

Я не успел порадоваться, когда клинок, на котором внезапно потемнели чёрные руны, едва не вывернул мне руки и метнулся обратно к бревну. Это получилось так неожиданно, что я выпустил его, и лезвие снова застряло в как раз отвалившейся верхней половинке.

— Ты отцов меч-то не поломаешь мне? — с сомнением спросила Велена.

— Это что было⁈ — я с опаской тронул рукоять.

— А это была проснувшаяся «звериная ярость». С этим клинком ещё надо совладать, и над мастерством тебе ещё надо поработать.

— Да уж…

Под чутким руководством Велены я пытался освоить хотя бы простейшие приёмы, и для меня вдруг стало неожиданностью, что я неплохо владею клинком. Первые взмахи всё время казались мне неуверенными, но потом просыпалась непонятная память тела.

При этом я знал, что Грецкий чутка умел фехтовать, но тут было что-то ещё. И раз я не мог этого объяснить, значит, скорее всего, на мои умения как-то влияла запечатанная во мне сила Жнеца Дра'ама.

Ещё у меня была, конечно же, теория, что я могу напитываться той ярью, которую оставил в этом мире погибший Жнец, но проверить это никак не представлялось возможным. Оставалось только радоваться, что моё обучение теперь было больше похоже на восстановление былой формы, чем на познание нового.

* * *

Это была очень тёмная ночь.

У лесного костра сидели трое в чёрных капюшонах, их лица были прикрыты капюшонами. Негромко фыркали лошади в лесу, дёргаясь от звуков ночных хищников, да отражались всполохи костра на спинах сторожей, стоящих вокруг лагеря.

Один эльф всё-таки открыл лицо, явив свету костра утончённые эльфийские черты. Его каштановые волосы были собраны в хвост, узкие глаза щурились при свете костра. Над губой у эльфа виднелась родинка, от которой сошла бы с ума любая молодая дворянка. На шее виднелся блеск драгоценных камней.

— Брат, не стоило бы тебе открывать лицо, — послышалось от того, кто сидел левее.

Правый чуть повернулся, явно глянув на фигуры, стоящие вокруг за кустарниками. Троицу стерегли семь воинов.

— Кто помечен знаком чистой крови, не может даже помыслить о предательстве, — усмехнулся обладатель родинки и чуть не сплюнул, — Сдохнут сразу же! — его не заботило, что воины могли услышать.

Он покопался в седельной сумке и, вытащив бутыль, плеснул вина в кружку, потом поднял её.

— Верность становится крепче в десятки раз, если держится на страхе. За страх!

Левый и правый переглянулись.

— Мы бы хотели сохранить головы трезвыми.

— Ваше сиятельство! — недовольно напомнил обладатель родинки, — Ваше сиятельство граф Эльфеяров!

Другие двое тоже стянули капюшоны и слегка поклонились.