— Вроде из ваших, — я пожал плечами, — Так вот, она не даст себя спокойно вылечить.

— Поняла… Я её сон-травой придержу.

— Ты ж моя умница!

— Спасибо, Анна Павловна.

— Рано благодарить… С характером, значит? Она сильная, сразу видно! — Анна Павловна стиснула кулачок, а потом поджала губы, — Вот только ещё чуется в ней особая сила… Боря, боюсь даже говорить вслух.

Мы оба покосились на заднюю дверь, за которой слышалось с улицы ворчание Захара. Он только-только натаскал воды в баню и теперь заряжал орочьи руны на бадье, чтобы разогреть.

— Уж не ведьма ли она? — со страхом в голосе прошептала мне Анна Павловна.

— Не совсем, — прошептал я в ответ, — Она ученица… одной очень-очень могучей ведьмы. Вот та ведьма… эээ… она точно ваша, уральская.

Травница округлила глаза. Я уж думал, что зря сболтнул — а ну как перепугается, да откажется лечить?

Но Анна Павловна вдруг решительно кивнула.

— Тогда я точно её подниму. Я добрые дела никогда не забываю, и конжакской хранительнице отплачу.

— Хм-м… А когда это я ей чего доброго делала? — тут Велена сама удивилась, — Женщина, почему я тебя не помню⁈

Но это мы не узнали, потому что Анна Павловна забыла про меня и уже суетилась над Лелей, бегая между диваном и кухонкой. Гостиная сразу наполнилась густыми запахами всевозможных отваров и трав. Из всего этого лечебного дурмана меня вырвал Захар, толкая в спину на задний двор, в сторону бани.

Мыть себя я слуге, конечно же, не позволил. А тот до сих пор удивлялся, как это барин, который столько лет не мог себе сам нос почесать, теперь сам мочалкой трётся да мылится.

Вскоре я уже оказался у калитки, переодетый, натянувший свою покоцанную кольчугу. Над городом всё так же висело тёмное небо, с облачками, подкрашенными розовым — рассвет только-только начинался. К моему удивлению, с момента, когда я заехал во двор с Лелей, прошло всего около пятнадцати минут. Ого, как быстро управились!

Захар вывел мне Листика, которого он уже почистил и даже покормил, но слуга застыл, глядя куда-то за забор. Я обернулся — перед домом травницы, шаркая колёсами по улице, остановилась чёрная карета, запряжённая в двойку таких же чёрных жеребцов. На скамейке сидел возчик, сутулый миниатюрный орк, который сразу махнул с улыбкой Захару.

Дверца кареты резко открылась, бахнув по борту и оставив явную вмятину. Оттуда показалось недовольное лицо знакомого мне барона Вышнедревского, того самого могучего орфа четвёртого круга, который уже подвозил меня сегодня ночью. Только вёз он меня на бал к княжне в белой самоходной карете, а теперь чёрная…

Барон был растрёпан, впалые глаза намекали на бессонную ночь. А ещё этот орф явно был зол, о чём намекали оранжевые руны, то и дело вспыхивающие на его руках и в воздухе перед ним. Вышнедревский с трудом контролировал волшбу.

— Господин Грецкий, — моргнув глазом, с видимым усилием произнёс барон, — Не позволите ли снова подвезти… уф-ф… вас к её милости, княжне Ростовской?

— Я так понял, это предложение, от которого не отказываются?

— Вы весьма, весьма сообразительны, господин Грецкий.

Я обернулся на Захара и махнул ему. Мол, веди Листика отдыхать. И, вздохнув, полез в карету.

* * *

Едва я уселся в карете, как она дёрнулась. Барон Вышнедревский, сидя напротив, хмуро уставился на меня и сплёл пальцы. Невыспавшийся, взъерошенный… и очень злой! Между нами так и вспыхивали оранжевые руны, и, надо признаться, я чувствовал лёгкую тревогу от этих рун.