И эти последние несколько часов наверняка сидела, как на иголках, не зная, что со мной… Барон Демиденко не появлялся в дружинном дворе, сразу же отправившись на ферму купца Грустного, едва услышал о пожаре. И, конечно же, навряд ли он был рад поймать там меня — телохранителя, который всё это время должен был быть рядом с княжной Ростовской.

Дарья, не поднимая головы, шмыгнула носом, утёрла слёзы рукавом. Потом глянула на меня уже другими глазами… И пусть на щеках ещё лоснилась влага, в глазах Ростовской читалась прежняя дворянская сталь.

— Господин Грецкий, я так полагаю, вы закончили со своими делами? — холодно спросила она, вздёрнув подбородок и отступив на шаг, — Может, найдёте в своём плотном распорядке время для службы?

Княжна не оглядывалась на стариков, которые стали свидетелями её слабости и многозначительно косились друг на друга. Да они бы и не подумали докладываться об этом кому-нибудь — Орчеслав и Ухояр пожили достаточно на этом свете, чтобы понимать такие вещи.

— Даша, я…

— Княжна Дарья Никитична, с вашего позволения! — отчеканила Ростовская, её голос чуть не срывался, — Борис, мне нужно вернуться в мои покои, я устала.

И, развернувшись, пошла к заднему выходу с дружинного двора, на дорожку к далёкому особняку. Вздохнув и чувствуя себя беспомощной жертвой в этом жестоком женском мире, я поплёлся следом.

Едва мы с ней дошли до дома, как сзади послышался топот копыт. Нас догонял собственной персоной воевода Платон Игнатьевич, в компании улыбающихся Дениса и Лукьяна, да ещё около полудесятка воинов. К счастью, самого барона Демиденко пока видно не было.

— Грецкий, мать твою, живой⁈ — воевода соскочил с лошади и, подойдя, ухватился за мои плечи. Покрутил направо, налево, будто осматривал, вправду ли я цел и невредим.

— Дядя Платон, что случилось-то? — княжна снова заволновалась. Она видела воеводу в разных ипостасях, и такой воевода — напуганный и удивлённый — ей явно не нравился.

— Чтоб не пугал так больше! — и Платон Игнатьевич хлопнул меня по плечу так, что, кажется, без помощи баронова целителя мне теперь не обойтись.

— Уф-ф-ф… Есть так больше не пугать…

— Дядя Платон… — княжна не унималась, — Где Иван Вячеславович?

— Барон там же, на ферме, Дашенька. Руководит народом, там не всё так гладко… Да не пугайся ты так, милость моя, всё нормально! Пожар там, ветер утренний поднялся, как бы к Качканару не пошёл. Но… но видел я там такое… нет! — тут орк бахнул кулаком в ладонь, — Значит, всем спать, а там уже и поговорим.

— Мы как раз и собирались, — Дарья надула губы. Мол, опять с ней, как с маленькой.

— Даша, мои ребята поохраняют тебя сегодня, — воевода махнул за спину, — А ты уж, милость моя, отпусти сегодня Грецкого. Отдохнуть мальцу надо.

Ростовская вдруг округлила глаза, уставившись на меня так, будто видит в последний раз. Её серое лицо намекало, что она совсем никуда не хочет меня отпускать, но княжна всё же взяла себя в руки и, медленно кивнув, объявила:

— Борис, жду вас вечером, чтобы обсудить вашу дальнейшую службу.

Дарья скрылась в особняке, воевода с воинами последовали за ней. Платон Игнатьевич напоследок покосился на меня, как-то многозначительно хмыкнув, потом исчез в проёме.

Остались только я, да ухмыляющиеся вологжане. Ведьма тоже насмешливо сопела в яблоке рукояти за моей спиной:

— Ох, и дурень, ты зачем в себя княжну влюбил⁈ Ну и что ты будешь теперь делать с ней?

У меня аж лицо вытянулось от возмущения. То есть как это «я влюбил»⁈ Да я вообще ничего не делал!

— Вот именно.