Он велел отвезти себя к бывшему зданию обкома партии. Там в подземном гараже его дожидался новенький «ягуар» черного цвета. И до своего дома магнат уже добирался самостоятельно, отпустив охрану, тяготившую независимого человека.

Его встретила пустая пятикомнатная квартира, с витражными стеклами дверей, с огромным медным семисвечником в холле. Горничная приходила сюда раз в неделю, поливала цветы, вытирала пыль. Здесь было чисто и тихо, как на кладбище. А раньше, когда он возвращался из заграничных турне, его с радостными криками встречал Колька и сразу бросался на шею. И был еще угрюмый, измученный взгляд Кристины. Она-то прекрасно знала, что значат эти турне. Володя любил отдыхать на юге Венгрии, в поместье своего старшего сына, то есть виделся с первой женой, вечной соперницей. Были у него и другие увлечения, но однодневки Кристину не волновали. А сын — это навсегда. Бывает ревность безграничная, а бывает целеустремленная. Вторая, по силе и размаху, не уступит цунами, может пересечь океан и достигнуть альфёльдских степей.

Приняв душ и переодевшись, Мишкольц прилег на любимом диванчике в кабинете. Он приказал себе не думать больше о Кристине и сыновьях, а настроиться на другую волну.

Что ему, собственно, до бывшего помощника? Отрезанный ломоть. Так-то оно так, если бы их не связывало нечто большее. У Володи никогда не было друзей, ни в школе, ни в университете, ни на зоне. Он держал людей на расстоянии. С Балуевым они исколесили полстраны в поисках картин, с ним пережиты самые страшные дни войны и самые счастливые годы возвышения. После ухода Балуева он вдруг почувствовал, как остывает к делам и даже к коллекционированию, в чем раньше видел смысл своей жизни. Бунгало, на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, которое он купил для Кристины и Кольки, на время отвлекло, но только на время. Кристина, уже два года скитаясь по заграницам, рвалась на родину и часто вспоминала пятикомнатную квартиру в центре любимого города, картины «мирискусников» (она и Колька были единственными посетителями и горячими поклонниками его музея), увлекательные рассказы и комментарии Балуева.

— Тебе пора открыть музей и сделать Гену его директором! — говорила она.

Воспоминания терзали душу. Тем более в такой холодной, рациональной стране, как Америка. Володя скрыл от нее, что Балуев, «директор музея», уже почти год живет в Москве, и их больше ничто не связывает.

Теперь, когда он лежал на диванчике в кабинете, идея музея казалась ему не такой бредовой, как раньше. Но без Балуева все превращалось в бессмыслицу. Не с Охлопковым же, с этим прирожденным холуем, начинать такое дело!

И опять он себя укорил. Думает не о том. При чем здесь музей? Надо спасать Генку. Но как? Во что он на этот раз вляпался? Зачем интересовался Соколовым? Почему вышел на Тимофеева? Тот и в самом деле перебежчик? Соколов, Тимофеев. Складывалось впечатление, что Гена до сих пор отстаивал права организации, был его помощником. Так ведь он и не отстранял Балуева. Тот сам изъявил желание. Но вот вернулся. По просьбе Кулибиной. Но все же вернулся. Светка сильно изменилась. Власть портит человека, а тем более женщину. Теперь легче договориться с Поликарпом, чем с ней. Шутка, конечно…

Зазвонил телефон.

— Начинается, — ухмыльнулся Володя.

— Мне сказали, что ты вернулся. Значит, правда. — Женский голос в трубке волновался. — Я звонила в офис, но ты уже оттуда уехал.

— Я отдыхаю.

— Прости, что помешала…

Первые секунды он не понимал, с кем говорит, но постепенно до него стало доходить. Ему звонила телеведущая Лика Артющенко. С легкой руки Балуева он называл ее Анхеликой. Когда-то она сделала телепередачу о его коллекции. Передача имела успех, однако дальнейшие телепроекты не осуществились. Зато осуществился непродолжительный роман.