— Конечно-конечно, — затараторил сумасшедший, — конечно-конечно. Как я сам не догадался! Они все — одна шайка! Мафия! Они не хотели моего триумфа! Бездарные твари! Они лопались от зависти, когда я выходил на площадку!

— Вернемся к нашим гробам, — возвратил его с призрачного Парнаса в вестибюль психлечебницы Геннадий. — Как вас запугивал костюмер? Угрожал?

— Он угрожал фильму!

— Как это?

— Он говорил, что у него очень влиятельные друзья, которые могут погубить весь проект!

— И вы ему верили?

— А как не верить, если сам Тимофеев его боялся! И советовал слушаться!

— Вы хотите сказать, что костюмер фактически руководил съемками?

Режиссер опустил голову. Признание собственной несостоятельности давалось ему с трудом.

— Иногда бывало и такое, — пробурчал он себе под нос.

— И случай с гробом наглядный тому пример.

— Да. Из-за него нам пришлось на целые сутки задержать съемку эпизода. Фиолетового гроба не было в реквизите. Мы ждали, пока его изготовят.

— На киностудии?

— Где же еще?

— Вы точно знаете, что гроб привезли с киностудии?

— Не знаю, — засомневался режиссер. — Я теперь ничего не знаю!

— И костюмер упрятал вас сюда?

— Нет, директор картины. Он сказал, что так будет лучше, пока идет следствие, что у него тут знакомые. И как только следствие завершится, меня выпишут, а иначе я буду под подозрением. Но сколько же это может продолжаться? Я хочу на свободу! Домой, к маме! — Больной расплакался как ребенок. — А он все твердит — следствие не закончено, потерпи…

— Кто твердит? Костюмер?

— Да нет же! Директор!

— И давно вы его видели? — усмехнулся Балуев.

— Вчера… Он приходил с передачей.

«Бредит или говорит правду? — засомневался Геннадий. — Черт его разберет!»

— Он что, вернулся из эмиграции?

— Из какой эмиграции? — Режиссер явно усомнился в душевном состоянии посетителя. — Он навещает меня раз в две недели, регулярно.

Они так увлеклись разговором, что совсем упустили из виду медбрата-надзирателя, а тот между тем не дремал. Балуев перехватил его любопытный взгляд.

«Подслушивает, сука! Похоже, здесь отлаженная система!»

— Мне пора, — подал он на прощание руку режиссеру. — Надеюсь в следующий раз увидеть вас на свободе.

— Помогите! Прошу вас! Мне больше не к кому обратиться! — взмолился сумасшедший.

Гена дошел до двери, когда услышал за спиной: «Будь осторожен!»

Резко обернулся. Вестибюль почти опустел. Режиссер ушел к себе в палату. И поблизости никого не было.

Он бросил взгляд на витражи, на гипсовый бюст под пальмой. Впервые он увидел все это в шесть лет. Мама сняла с него колючую шаль и вязаную шапочку. Вспотевшие волосы кудряшками прилипли ко лбу. Отец вышел к ним в рубахе, выпачканной краской, счастливый, улыбающийся.

Дух отца витал и поныне в этом сумасшедшем вестибюле.

И отец предупреждал об опасности.

11

К вечеру ударил мороз. Геннадий спешил по проселочной дороге к шоссе, надеясь поймать там попутку.

Его обогнал старенький, неприметный «москвич» и вдруг затормозил.

— Не желаете прокатиться до города, Геннадий Сергеевич?

Из машины вышли двое парней. Их лица показались ему знакомыми.

— Вам, наверно, трудно без охраны?

— А тем более без машины?

В их заготовленных фразах он не почувствовал иронии.