Мысль о компаньоне всего раз посетила Гольдмаха. Потом он старался не думать. Все это было слишком далеко, мешало его счастью.

— Завтра приедут родители! — как-то поутру сообщила Лика, разливая в чашки кофе.

— И что дальше?

Она села на табурет и заплакала.

— Что дальше? Что дальше? Откуда я знаю, что дальше?

— Постой, не надо горячиться, — погладил он ее по руке. — Разве все так плохо? Поговорю с твоими родителями. Могу сказать, что ты беременна от меня, и я хочу жениться. Не звери же они? Поймут.

— Ты ничего не знаешь! Ничего! Понял?

Она вдруг повалилась на пол и забилась в истерике.

Он накрыл ее своим телом.

Она целовала его лицо и шептала: «Мишенька, я люблю тебя, я люблю тебя!..»

— В чем дело, скажи? Я не понимаю! Они махровые антисемиты? Дело в этом?

— Нет!

— А в чем?

— Не могу-у!

Она снова рыдала. И еще. И опять.

Так прошел день. Последний день безумства, длившегося месяц. Только под вечер Лика пришла в себя.

— Я должна была давно тебе сказать, но не решалась. Ты бы не стал со мной церемониться. Исчез бы навсегда. Я не имела права приводить сюда мужчину. Родители мне доверяют, поэтому и оставили одну. У некоторых, знаешь, будто свербит в одном месте. Так и вешаются на пацанов. А я обращала внимание на парней постарше. Даже не на парней, а на мужчин в возрасте. Но я никому об этом не говорила. Может, не было достойного объекта? Хотя мне нравился наш учитель химии. Нравился до поры до времени. Пока я не узнала его ближе. А случилось это прошлой зимой, под Новый год. Я ходила к нему на факультативы. Серьезно готовилась в медицинский. Как-то он попросил меня задержаться, чтобы провести уникальный опыт. Догадываешься какой? Видел, сволочь, что я к нему не равнодушна! Он лишил меня невинности на лабораторном столе. Склянки с кислотами и щелочами при этом трогательно позванивали. Вот такая музыка! Если честно, я не особо сопротивлялась. Ненавижу тех, которые сперва кокетничают, а потом начинают ломаться! Во-первых, он не был мне противен, во-вторых, казалось, что стыдно до сих пор оставаться девственницей, когда все вокруг трахаются, а в-третьих, что греха таить, хотелось иметь пятерку по химии. Но этот процесс тогда не доставил мне удовольствия. Я поняла, что химик — не мужчина моей мечты. Он оказался трусом. Боялся, что я начну его шантажировать. Короче, он мне опротивел уже через неделю и мы разбежались. Правда, уникальные опыты он не забросил, но проводил их теперь с другими моими сверстницами. Однажды я сказала ему: «Как-нибудь по ошибке сунешь член в стакан с кислотой!» Может, поэтому у меня в аттестате трояк?

— Но это все лирика, — усмехнулась девушка после томительной паузы. Миша за все время не произнес ни звука. Новое чувство зародилось в нем, доселе неизведанное. Ее рассказ заставил его страдать. Он опасался выдать себя — голос может сорваться, или, еще хуже, из груди вырвется стон.

— У меня была подруга, — продолжала Лика, — жила в соседней квартире. Подруга детства. Старше меня на два года. Не так давно она вышла замуж. Очень удачно. За иностранца. За швейцарского немца. Свадьбу справили в Альпах. Я видела фотографии. Сказка! Живет в небольшом селении, на берегу озера, занимается хозяйством. Скучная, сытая жизнь. Присылает родителям деньги. Они прямо молятся на дочь. «Все прекрасно, — пишет она в письмах, — да вот только по-русски не с кем поговорить!» И вот полгода назад наклюнулся компромиссный вариант.