Октябрь-декабрь 1941 г.

Ленинград

Часть вторая. Настя

1. Сон

Спать легли без дум. Васька, уставший за день, засопел носом, как только ткнулся в свой угол. Настя прибрала землянку, сходила к ручью умыться, взбила душистую траву и тоже заснула крепким сном крестьянки после трудового дня. Сны она видела очень редко. Бывало, во время болезни вспомнится во сне детство, да в праздники, после слишком обильной еды нахлынут неприятные видения. Утром рассказывала сон свекровке. Обсуждали, чтобы он мог значить. Замечали, что случалось за день. Если разгадка не находилась, спрашивали у понимающих старух. И вот сегодня приснилось. Будто спит она не в землянке, а возле ручья в овраге. Бак полоскала, так и заснула, положив голову на мокрую кучу белья. Кто-то легонько толкнул в плечо. Открыла глаза. Ипат стоит весь в белом, в руках узелок держит.

— Проснись, Настя. Недосуг мне. Прополощи-ка порты и рубаху поживей, — сказал он и отдал ей узелок.

Развязала Настя узелок, развернула одежду, да так и ахнула. Рубаха вся в крови — липкая. На штанах дыра от пули. Оглянулась на тестя, посмотрела со страхом. Он стоит улыбается, глаза ясные. Надето на нем его смертное белье. Чистое, ни разу не стираное.

— Поторопись, невестка, а не то опоздаю, не в исподнем же бежать.

Сжалось сердце у Насти в комок. Проснулась. Какой-то гул прокатился по лесу. Словно земля задрожала.

— Вася, Вася! Проснись, — затормошила она племянника.

— Чего ты? — пробормотал во сне мальчик.

— Проснись, Вася, — продолжала Настя будить.

— Темно. Зажги свет, — сказал, наконец, Васька, поднимаясь на лежанке.

Настя пошарила спички. Зажгла коптилку. Молча села против племянника. Сердце колотилось в груди, словно она угорела. Васька смотрел на тетку большими глазами, не понимая, зачем его разбудили.

— Дед пришел? — спросил он.

— Нет. Убили деда.

— Уби-или? — протянул Васька. Значение этого слова еще не дошло до сознания. — Кто тебе сказал?

— Я сон видела. Убили деда. Раз говорю, значит знаю. Приходил он ко мне.

Васька почесал всей пятерней в спутанных волосах. Соскочил на землю. Вышел из землянки. Скоро его встрепанная голова показалась в свете коптилки.

— Темно на улице. А там вроде пожар, — сказал он.

— Пожар? Где?

Настя, шлепая босыми ногами, вышла на воздух.

Темно. Луна еще не поднялась. На западе редкие облака окрашены красным светом. Свет неровный, переливающийся.

— В той стороне. Пономаревский хутор там.

— Ага. Близко. Не иначе дед зажег, — подтвердил Васька. — Он как-то Лукичу говорил про пожар.

Долго наблюдали отсвет. Он то делался багрово-красным — затухал, то ярко разгорался желтым цветом.

Вернувшись в землянку, Васька молча лег. Настя задула коптилку, часто вздыхала, возилась на сене.

— Какой ты сон-то видела, Настя? — спросил мальчик.

— Убили германцы деда. Чует мое сердце, Вася. Недаром он упреждал, когда уходил.

— Не выдумывай, — сердито проворчал Васька.

Он долго лежал с открытыми глазами, глядя в черноту потолка. Слышал, как всхлипывала Настя. «Ревет. Вот бабы. Побольше поплачет, поменьше до ветру станет бегать», — подумал он. Так говорил дед матери, когда она плакала.

— Что мы теперь делать станем, горемычные, — прошептала женщина.

Васька не ответил, прикинулся спящим.