Но я заметил какое-то движение в самом здании. Кое-где горели аккумуляторные лампы.

— Нет, — я покачал головой, — мы пойдём внутрь.

Коридоры этого госпиталя — пожалуй, худшее из всего, что я видел в этом мире. Хуже, чем погибший от химической атаки город. Потому что ещё не все здесь были мертвы. Многие умирали прямо на наших глазах. Я недоумевал: почему бы в такой ситуации не использовать вакидзаси, как тот бедолага — гранатомётчик? Но потом вспомнил, на какой стороне я нахожусь.

Я шёл на свет. Почему-то не сомневался, что, если Женька жив — то, наверняка, находится там.

Так оно и оказалось.

Он стоял в буром от крови халате, склонившись над умирающим бойцом; что-то вкалывая ему в вену.

Услышав шаги, он вяло поднял голову. Посмотрел на нас ничего не выражающим взглядом.

— Ещё один? — он вздохнул, — помочь не сможем, сами видите… только состояние облегчим…

— Женя, — сказал я.

— Да? — в глазах старого друга появились искорки любопытства, — мы знакомы?

— Дольше, чем ты думаешь, — ответил я, — можешь в двух словах рассказать, какого фига тут вообще происходит? Химическая атака?

— Не-а, — Женя вытащил иглу из вены, промокнул место укола ваткой. Хотя вся кожа больного представляла собой сплошное поле кровоподтёков, — тоже поначалу так думал. Очень уж стремительно развиваются симптомы. Но нет. Это инфекция. Оно живое…

— Ясно, — ответил я, чувствуя, как желудок сжимается в ледяной комок, — сколько у тебя времени?

Женя недоумённо посмотрел на меня. Потом улыбнулся, будто что-то сообразив, и ответил:

— Ты подумал, что я возродился, да?

Я молча развёл руками.

— Не-е-ет, — продолжал медик, — у этой пакости летальность девяносто девять и девять процентов. А я — как раз та доля процента, у которой врождённый иммунитет. Так бывает. Хотя, честно говоря, я бы уже лучше отдохнул… малодушно, правда? Кстати, кто ты? Не могу понять в этой дурацкой маске.

— Я — Серёга, — ответил я автоматически, будто Женя мог узнать настоящего меня.

— Серёга? А. Тот парень, которого считают пророком… что ж, ты вовремя. Ровно к концу света.

— Всё настолько плохо?

— У этой дряни инкубационный период от трёх до двенадцати часов, — продолжал он, — Это значит, что все наши будут умирать, раз за разом, задолго до положенного возрождения. Не успевая сделать буквально ничего. Это грёбанное идеальное оружие. Похоже, им это удалось. Понимаешь? Они близки к тому, чтобы выиграть войну. Я не уверен, что те, кто на нашей стороне, смогут пережить вечную болезнь достаточно долго, чтобы она отступила. К тому же. Она ведь может и не отступить… — Женя грустно вздохнул и опустил руки.

 Мы с Алиной переглянулись. Увидев это, Женя будто вспомнил, что я пришёл не один.

— А вы кто, госпожа? — спросил он и тут же поправился, изменив формулировку, — с кем имею честь?

— Сейчас это совершенно неважно, — ответила Алина, — вы должны пойти с нами.

— Но… зачем? — Женя округлил глаза и недоумённо замигал.

— Потому что я тебе должен, — ответил я.

— Скажи, ты ведь хочешь выбраться из этого грёбаного мира? — добавила Алина.

— Это… что, правда? То, что говорят о тебе? — спросил Женя.

— Идём со мной, — ответил я, — заодно и выяснишь.

Медик вздохнул, опустил голову. Посмотрел на больного, которому он только что делал инъекцию. Пощупал ему пульс на шее.

— Он ушёл… — констатировал Женя, — но хотя бы без боли…

— Пошли.