— Альберт Николаевич! Часы замедлили ход примерно на 20 процентов, — с радостью делился наблюдениями новоявленный лаборант.

— А теперь попробуй измерить при других углах установки пластин, и ты увидишь, что время ускорится, — подсказывал физик.

— Гениально! Впервые вижу машину времени. А где эти приборы можно использовать?

— В металлургии. В результате не только ускоряется время застывания металла, но и значительно изменяется его структура. И все же главное свойство хрононов не в этом.

— В чем же? — пытался вникнуть Соловьев.

— В способности переносить информацию. Мгновенно, без потерь и на любые расстояния. В том числе из прошлого в будущее. И обратно. Подобным свойством обладает человеческий мозг, его извилины и есть те самые границы раздела, которые активизируют процессы обмена.

— Непостижимо. Я в этом ничего не понимаю.

— Пойдешь учиться, разберешься.

Через пару месяцев службы в лаборатории из провинциального южно-уральского паренька вскоре вырос настоящий столичный хлюст, одетый по моде. В ателье индивидуального пошива не без удовольствия он заказал чрезвычайно узкие брюки, которые приходилось натягивать лежа. Из ткани с крупным ярким цветочным рисунком соорудил рубашку с разрезами по бокам, чтобы носить ее не заправляя, на выпуск. Словом, очень скоро из Соловьева получился этакий городской пижон в туфлях с узкими носами, которого, однако, сильно удручало, что новомодные аксессуары стоили дорого, и не всем по карману, особенно с такой мизерной заработной платой, как у начинающего лаборанта.

Впрочем, наивно было полагать, что одевшись прилично и модно, паренек с Урала сразу стал образованным городским человеком. Соловьев хоть и увлекался космическими мирами, чтением научно-популярных журналов, в разговоре с умудренным ученым чувствовал себя полным профаном. К тому же он обещал академику учиться, а вот с этим как раз получалась загвоздка. Как ни старался примерный лаборант штудировать твердый гранит науки, вступительный экзамен по физике завалил. Сгорая от стыда, он долго бродил по городу, откладывая время серьезного разговора с чудаковатым ученым, и в конце концов приплелся к лаборатории, когда пожар уже потушили.

— Что случилось? Гарь, запах везде… — спросил Соловьев у сидящего на ступеньках в раздумье перепачканного физика.

— Лаборатория сгорела.

— Как?

— Теория относительности защищена.

— Альберт Николаевич, не говорите загадками. Что стряслось?

— Знаешь, Саша, академическая наука назвала меня лжеученым. По их мнению, опровергать теорию относительности Эйнштейна может только сумасшедший. — Академик обугленной палкой нарисовал на асфальте круги. — Не хотел говорить, но они уже остановили набор в типографии моей книги, посвященной теории относительности.

— Кто они? — не понял Саша.

Но академик продолжал, не слушая:

— Остановлено издание моей книги, прошедшей набор, две корректуры и цензуру Главлита. Критики считают это бредом. На ученом совете мои труды признаны антинаучными, наносящими «несомненный ущерб авторитету советской науки и, особенно, науки в Беларуси», и рекомендовали изъять их из библиотек. И теперь их сожгли.

— Как сожгли? — не понял Саша.

— Как во времена инквизиции. А теперь еще и лабораторию… Уверен, это их рук дело. Только что следователь приходил. И меня, беспартийного, теперь обвиняют в поджоге и подрыве авторитета коммунисткой партии. Директор института прибегал, грозился, что я буду выплачивать деньги за ремонт сгоревшего помещения. Да и тебя приплел, мол, поджег и сбежал от подозрений.

Молодой несостоявшийся физик почесал затылок:

— Бред… Я не могу понять, почему человек, который многое знает, понимает и желает разгадать законы природы, законы естества, подвергается гонению и осмеянию.