|
.. Трехсотлетие Романовых было в Новочеркасске, в соборе собрались барыни, - из карет вылезали, по сукну шли, но до этих - далеко..." Кузьма Кузьмич вышел без ризы, в одном стихаре и в засаленной камилавке, прикрывавшей лысину. (Прежний поп мало того что убежал из-под ареста, - успел ограбить ризницу.) Кузьма Кузьмич оглянул невест, - красавицы, пышные, налитые! Женихи с испуганными лицами казались мельче их. Кузьма Кузьмич, удовлетворенно крякнув, потер зазябшие руки и начал обряд - быстро, весело, то бормоча скороговоркой, то гудя за дьякона, то подпевая, но все - честь честью, слово в слово, буква в букву, как положено. Окончив венчание, он велел молодым поцеловаться и обратился к ним со словом: - В прежние времена вам говорили притчи, - расскажу вам быль. Лет пятнадцать до революции имел я приход в одном глухом селе. Жил я тогда уже в большом смущении, дорогие мои граждане. Я человек русский, беспокойный, все не по мне, все не так, ото всего мне больно, до всего мне дело: ищу справедливости. И вот один случай окончил мои колебания. Пришел ко мне древний старик, слепой, с поводырем-мальчиком. Из-за онучи вытащил трешницу, тоже старую, помял ее, пощупал, положил передо мной и говорит: "Это тебе за сорокоуст по моей старухе, помяни ее за спокой ее души..." - "Дедушка, говорю, ты трешницу возьми, твою старуху я и так помяну... А ты издалека пришел?" - "Издалека, десять ден шел". - "Сколько же тебе лет будет?" - "Сбился я, да, пожалуй, за сто". - "Дети есть?" - "Никого, все померли, старуха жива была, шестьдесят лет прожили, привыкли, жалела она меня, и я ее любил, и она померла..." - "Побираешься?" - "Побираюсь... Сделай милость - возьми трешницу, отслужи сорокоуст..." - "Да ладно, говорю, имя скажи". - "Чье?" - "Старухи твоей". Он на меня и уставился незрячими глазами: "Как звали-то ее? Позабыл, запамятовал... Молодая была, молодухой звали, потом хозяйкой звали, а уж потом - старухой да старухой..." - "Как же я без имени поминать ее буду?" Оперся он на дорожный посошок, долго стоял: "Да, говорит, забыл, от скудости это, трудно жили. Ладно, пойду, добьюсь, может, люди еще помнят..." Вернулся этот старик уже осенью, достал из-за онучи ту же трешницу: "Узнал, говорит, в деревне один человек вспомнил: Петровной ее звали". Все шестнадцать невест стояли опустив глаза, поджав губы. Молодые мужья, напряженно-красные от тугих воротов рубашек, стояли обок с ними не шевелясь. И народ затих, слушая. - Русский человек как бурьян глухой рос, имени своего не помнил. Господа господствовали, купцы денежки пригребали, наше сословие ладаном кадило, и вам бы, красавицам, в те проклятые времена не из жилочки в жилочку горячую кровь переливать, а увядать, как цветам в бурьяне, не расцветши. |
