Но Грейс упорно не понимала, почему нельзя пригласить эту женщину к ним.

— Чем не выход? Тем более она знает, что я прикована к дому.

— Нет, не выход.

Чарльз уже не раз пытался объяснить, что не хочет приглашать Глорию Дрейк к ним, так как она может здесь застрять бог весть насколько, а главное, после этого она может к ним зачастить. Сейчас он принялся терпеливо растолковывать это ей в очередной раз, но Грейс, будучи в раздраженном состоянии, поспешила его оборвать:

— Глупости. Ты сам не понимаешь, Чарльз, что говоришь. К тому же, если бы ты знал, как у меня от всего этого поднимается давление, ты бы меня так не мучил.

И он перестал ее мучить. Когда пришло ей время перебираться на весь день на закрытую террасу, он приобнял ее за талию, словно страхуя от возможного падения, и они шажком двинулись к цели.

Только Чарльз, если не считать Эвана и самых близких соседей, знал, что Грейс вовсе не была «прикована к дому». Несколько раз в году, когда в городе шел особенно интересовавший ее фильм, она требовала, чтобы он сводил ее в кино, а в кинотеатре даже подгоняла его вверх по лестнице на балкон, где разрешалось курить, и во время сеанса он украдкой поглядывал вокруг, нет ли рядом кого-то из их деревни, знакомых, с которыми он сталкивался в бакалейной лавке или в прачечной.

Он не сомневался, что однажды сумеет уговорить жену нанести визит Глории Дрейк, но этот день, видимо, еще не наступил. Сейчас же все, что ему оставалось, после того как она устроилась в шезлонге с тонким пледом на коленях и журналом в руках, — это пойти на кухню и сделать ей утренний коктейль.

В эту ночь Фил Дрейк почти не сомкнул глаз. Он ворочался, взбивал подушку так и эдак, но всякий раз, когда его накрывала сладкая волна, на него обрушивались кошмары сродни тем, что одолевают детей во время горячки, и он сразу просыпался. И тут уже в голову лезли беспорядочные и бессвязные мысли, в которых отсутствовал всякий смысл. Так в школьном читальном зале он мог битый час просидеть в полной тишине, не перевернув страницу учебника, не прочитав ни одной строчки.

В день его приезда мать одним пальцем раздвинула занавески в горошек на двери в спальню дочери и зятя («Отлично, не спит»), и с тех пор, стараясь гнать от себя эти мысли, Фил тем не менее отдавал себе отчет в том, что он в любой момент может подсмотреть за тем, как они занимаются любовью. Хочешь — ночью, хочешь — днем, а в условиях его работы в «Костелло» появилась и новая возможность: утром. Впрочем, для него это было не столько серьезным искушением, сколько пародией на него, пошлым фарсом. Надо быть полным ничтожеством, чтобы пойти на такое. И поэтому, всякий раз проходя мимо зашторенной двери, он вырастал в собственных глазах.

В это утро, придя с работы, он слонялся по дому из-за бессонницы, видя, как первые лучи солнца проникают во все комнаты, кроме спальни сестры, и мысли его крутились вокруг этой двери и занавески. Он даже постоял перед ней, чуть дыша и почти касаясь пальцем занавески, словно проверяя, каково это — совершить непростительный поступок, и… отошел от двери с отчетливым пониманием: нет, это уже не пошлый фарс и не пародия, а самое настоящее искушение.

И вот он лежал без сна, пока за окнами разгорался день, а в голове путались бессвязные мысли, не считая одной, мрачной и навязчивой: все в этом мире бессмысленно. Начиная от всего, что происходит в этом доме, и заканчивая ресторанной парковкой, где он будет сегодня ночью собирать жалкие чаевые. С таким же успехом можно просить милостыню. Если он перестанет появляться на работе, вероятно, этого даже не заметят. Клиенты как-нибудь припаркуются без всякого «планирования», а уж войти или выйти из ресторана они точно сумеют без помощи дурацкого фонарика Фила Дрейка.