В кухне и буфетной толклись доброжелатели — вот и ночной менеджер со стаканом в руке чему-то смеется, — среди которых расхаживал счастливый Аарон, пожимая руки и церемонно целуя девушек. Он был все еще при белой рубашке и черном галстуке-бабочке, а вот передник в последний раз полетел в корзину для грязного белья.

— А, привет, Фил, рад тебя видеть, — бросил ему Аарон мимоходом, и Фил порадовался, что тот вспомнил его имя.

Из досок, которые обычно бросают на мокрый пол, была сооружена импровизированная маленькая сцена; старший официант, португалец, влез на нее сам и помог взобраться Аарону. После того как все угомонились, старший официант произнес вступительную речь с таким сильным акцентом, что разобрать можно было лишь отдельные слова: «…высоко ценим… с восхищением… наши наилучшие пожелания…» Затем одна из официанток продемонстрировала два подарка, на которые, по всей видимости, скинулись все служащие, кроме Фила: серебряные наручные часы и серебряный именной солдатский браслет. Раздались аплодисменты, а когда они стихли, пришел черед красного от смущения Аарона произнести несколько слов.

— Даже не знаю, что сказать, — начал он, — ну, разве только поблагодарить вас всех, причем от чистого сердца. А еще я рад, что моя подружка Джуди с нами сегодня; я все время пытаюсь придумать, как бы произвести на нее впечатление, ну а лучше сегодняшнего вечера просто ничего и быть не может. До сих пор в разговорах с ней я в основном намекал на то, каким я был классным футболистом, но вся беда в том, что это не совсем так: на самом деле я был посредственный игрок. Даже будучи старшеклассником, я вышел на поле всего два-три раза за сезон, когда наши уже вели с разгромным счетом; я считал, что она все равно про это не узнает, поскольку она училась в другой школе, в четырнадцати милях от моей, и мы даже не были тогда знакомы. Короче, солнце мое, теперь ты знаешь всю правду, — он бросил беглый взгляд на смеющуюся девушку в переднем ряду стоящей толпы, — и, поверь, я испытываю большое облегчение, оттого что впредь мне уже не нужно расписывать тебе свои подвиги. Главное чувство, которое я сегодня испытываю, — не считая, конечно, огромного дружеского расположения ко всем вам и понимания, как мне вас будет не хватать, — это потрясение от того, как меня провожают. Никто, я думаю, не знает, чего ему ждать от армии. На эту тему есть много фильмов, но всякое кино так же далеко от правды об армии и о войне, как и от правды о любви. Я надеюсь оказаться в пехоте, куда меня всегда тянуло, и, если мы когда-нибудь вторгнемся в Европу, я надеюсь, что меня пошлют туда, а не в Тихоокеанский регион, потому что вся моя родня — евреи. Но тут не угадаешь, и в результате я могу стать каптером или кассиром в Небраске или в любом другом штате. Что-то я разговорился, но я заканчиваю. Последнее, что я хочу сказать… храни вас бог. Храни вас бог, мои дорогие, и спокойной вам ночи.

Кое-кто из девушек, присоединившихся к бурным овациям, плакал, а юная Джуди вскарабкалась на сцену, чтобы обнять Аарона и зарыться лицом в его пропотевшую рубашку.

В ушах у Фила Дрейка, возвращавшегося домой, еще звучала вечеринка, и он был почти готов снова поверить в то, что в мире все-таки есть смысл, и знал, что по крайней мере сегодня он будет спать, как ребенок.

Вечером в гостиной, в уютном кресле под яркой лампой, с корзинкой для шитья на коленях, Рейчел казалась воплощением всем довольной молодой женушки, когда со второго этажа спустился Фил.

— Эван что, ушел? — спросил он. — Куда это?

— Я не знаю. — Она откусила нитку, прежде чем дать более обстоятельный ответ. — Я не знаю, потому что не спрашивала. Видишь ли, даже в браке один человек не может контролировать каждый шаг другого.