– Прости меня, Генрих. Я просто ужасный человек. Только сейчас я вижу, как узко мыслю, как саму себя загоняю в ловушку. Я же сама себя и унижаю, считая, что вокруг меня только мужчины-предатели. А вовсе не вы унижаете меня. И я так… так оскорбила тебя этими рассуждениями!..

Я опустила голову.

– Ну, я не могу тебя простить, потому что вины не вижу. Зная теперь больше про твоего отца, я понимаю, почему ты так думаешь про всех. Мне не за что прощать тебя, Эллен, – мягко ответил Генрих.

– А ты… Что хорошего для тебя в том, чтобы верить, что ты можешь быть жестоким, как твой отец? – осмелела я.

Генрих судорожно вдохнул, чтобы то ли послать меня, то ли обругать, но замер, а потом медленно выпустил воздух из легких, сдулся, как шарик, сгорбился.

– Как же ты… Как же больно умеешь сделать!.. – вдруг тихо произнес он.

Я думала, он сейчас уйдет. Но Генрих сидел передо мной, явно размышляя над моими словами.

– Если я избегу создания семьи, то избегу и опасности стать жестоким. Или избегу рождения сына, который унаследует мою жестокость. Таким образом я докажу отцу, что я сильнее, что я победил.

– Твоего отца давно нет в живых. И я не знаю мужчины, который проявлял бы столько терпения и стремления понять женщину, как ты. Ты заслуживаешь любви, Генрих. Заслуживаешь стать отцом, вырастить достойного сына. Разве не в этом будет твоя полная, истинная победа? Не над отцом. А над твоими страхами и болью.

– Я пока не могу влюбиться. Потому что есть ты. – По лицу Генриха пробежала боль, он отвернулся от меня. Конечно, начать ухаживать за девушкой, будучи женатым, не в характере короля. – Но я обещаю подумать. Ты права, Эллен, однако мне пока тяжело это принять. По ряду не зависящих от меня причин.

– Хорошо.

Мне показалось, я заглянула в ту часть души короля, куда мне лучше не смотреть. Есть такие скрытые комнаты в замках нашей души, куда нашим друзьям и любимым лучше никогда не заходить. Ведь порой там скрывается нечто, похожее на то, что обнаруживает любопытная жена в замке Синей Бороды.

Я легла спиной на траву, подложив под голову руки. Облака проплывали над нами, окрашенные в золотистые оттенки вечернего солнца.

– Знаешь, – вдруг вспомнила я, – у нас в мире есть такие люди, которые занимаются душевными травмами, как лекари здесь лечат травмы телесные. И они говорят, что хотя бы раз в жизни стоит проораться в лесу, выплеснуть гнев, обиду, сдерживаемую ярость. И станет легче. Я никогда не пробовала. Всегда было неудобно.

– А сейчас?

Генрих тоже откинулся на спину рядом со мной.

– А сейчас… мне с тобой спокойно. И я знаю, что и тебе есть о чем покричать, как и мне.

Некоторое время мы лежали молча, глядя в небо. Генрих закричал первым. Сначала его крик был полон радости и восторга от неожиданно предоставленной свободы, но потом стал протяжным, тоскливым и вдруг перешел в глухое рычание. Я испуганно повернулась к нему и увидела, что он плачет.

Я хотела спросить, что с ним, но он снова закричал, так, словно кричал на кого-то. Лицо исказилось от злости и ярости, от гнева, который слишком долго обжигал его изнутри. И я все поняла. Он кричал на отца.

Я закричала тоже, откинувшись снова на спину, глядя в небо. Слышите, мучители, мы свободны! Свободны!

И зарыдала тоже. Это было необыкновенное чувство освобождения. С меня словно спали оковы, и от этого облегчения слезы счастья подкатили к глазам. Я не сдерживала их. И слышала, как плачет рядом король. А потом мы оба засмеялись, не сговариваясь. Переглянулись, растерянно, но заржали еще пуще.