На ковры!

          Под раззолоченный кров!

Каждой лестницы

         каждый выступ

брали,

    перешагивая

          через юнкеров.

Как будто

     водою

        комнаты полня,

текли,

    сливались

         над каждой потерей,

и схватки

     вспыхивали

          жарче полдня

за каждым диваном,

          у каждой портьеры.

По этой

     анфиладе,

          приветствиями оранной

монархам,

     несущим

          короны-клады,-

бархатными залами,

          раскатистыми коридорами

гремели,

      бились

        сапоги и приклады.

Какой-то

      смущенный

          сукин сын,

а над ним

     путиловец-

          нежней папаши:

"Ты,

   парнишка,

        выкладывай

             ворованные часы-

часы теперича наши!"

Топот рос

     и тех

        тринадцать

сгреб,

    забил,

       зашиб,

          затыркал.

Забились

      под галстук-

           за что им приняться?-

Как будто

     топор

        навис над затылком.

За двести шагов...

          за тридцать...

                  за двадцать...

Вбегает

     юнкер:

        "Драться глупо!"

Тринадцать визгов:

          -Сдаваться!

                Сдаваться!-

А в двери -

      бушлаты,

          шинели,

               тулупы...

И в эту

     тишину

        раскатившийся всласть

бас,

   окрепший

       над реями рея:

"Которые тут временные?

             Слазь!

Кончилось ваше время".

И один

    из ворвавшихся,

            пенснишки тронув,

объявил,

      как об чем-то простом

                и несложном:

"Я,

  председатель реввоенкомитета

                 Антонов,

Временное

     правительство

               объявляю низложенным".