– В среду… – А ведь только начался понедельник; чем мне заняться следующие два дня?

– Именно так, сэр. Вы хотите оформить бронь?

– Да, – сказал я.

– Значит, среда, тридцать первое декабря, – сообщила мне женщина.

Тридцать первое декабря, канун Нового года – крайний срок для монастыря.

– Все верно, – сказал я.

***

 Итак, я уезжал, но куда? Обратно в монастырь?

Меня примут назад – я был в этом уверен, несмотря на все, что совершил за время пребывания вне стен обители, но смогу ли я принять себя там? Если монастырь – его существование или разрушение (и моя неспособность остановить его разрушение) – стал непреодолимой преградой между мной и Эйлин, то не станет ли он такой же преградой между Орденом и мной? Когда моих братьев, возможно, следующей весной, изгонят из их дома в другое помещение, в какой-нибудь заброшенный кампус «Корпуса рабочих мест», или в обанкротившийся завод газировки, как я смогу считать себя частью братства? Как я смогу жить среди них на новом месте? Я был их последней надеждой – и я все провалил.

Сперва я думал, что передо мной стоит выбор между Эйлин и монастырем, но на самом деле окно моих возможностей было не настолько широко. Я никак не мог остаться с Эйлин, если между нами навсегда встанет утрата монастыря, но и спасти монастырь, отказавшись от Эйлин, я тоже не мог. Я отказывался от нее сейчас, но лишь потому, что нелепая идея о том, что мы можем быть вместе, исчерпала себя. Я принял решение уехать, но причины были сугубо личные, и я не мог использовать наше расставание для спасения монастыря. Я не мог заставить себя выполнить первое требование Дэна Флэттери. Я не мог сказать Эйлин, что солгал ей.

Конечно, мне следовало так поступить. Как сказал Роджер Дворфман, цитируя Писание в своих целях: «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро». Но я не мог – и в этом была моя слабость. Я не мог уехать, оставив Эйлин с верой в то, что я лжец и проходимец, обманувший и никогда не любивший ее.

***

В тот день Эйлин поднялась поздно, когда я сидел на пляже перед домом – я вернусь на холодный темный северо-восток с поразительным загаром – и прокручивал в голове разные способы сказать ей, что не могу остаться, что не подхожу этому миру и любому из ее миров. Я снова стал монахом – неважно, вернусь ли я в Орден Криспинитов или нет. Мне в любом случае придется отыскать для себя какое-то похожее место; только там я на что-то сгожусь. Может, меня примет тот Орден Дисмаситов, о котором рассказывал брат Сайлас – я мог бы присоединиться к этим монахам-уголовникам в подобии Сан-Квентина, где они обитают.

Что, во имя всего святого, мне сказать Эйлин?

«Я люблю тебя, но не могу остаться».

«До того, как все это завертелось, я был доволен и счастлив, а теперь я в смятении и несчастен. Может, я просто трус, но мне нужно попытаться вернуться обратно».

«Монастырь – просто дурацкое здание, что стоит между нами – и всегда будет стоять, особенно после того, как его снесут».

«Ты не хочешь оставаться со мной навсегда. Я лишь передышка между твоими попытками устроить собственную жизнь».

«Ты знала вчера, ты знала прошлой ночью, что между нами все кончено; это лишь вопрос времени».

Наконец, Эйлин появилась из дома, в синем махровом халате поверх сиреневого купальника. Глядя на нее, я понимал: возвращение к целибату будет непростым. Но это было непросто и первый раз, десять лет назад. Зуд мало-помалу уймется, как это было десять лет назад; воздержание делает сердце холоднее.

В руке Эйлин держала стакан – очевидно с ромовым коктейлем, что было необычно в такую рань.