Мой сосед напористо поглощал «Джек Дэниелс», опустошая одну маленькую бутылочку за другой – не с удовольствием, а словно выполнял некую обязанность. Что-то среднее между принятием лекарства и причастием. Он пил маленькими размеренными глотками, не на показ и не торопясь, но в его неумолимости прослеживалась способность истребить все запасы «Джека Дэниелса» в мире, если человек задастся такой целью.

Я дочитал журнал, вернул его в карман на спинке переднего кресла, и тут мой сосед произнес с глубочайшим отвращением:

– Странствия. Пф-ф.

Я посмотрел на него с легким удивлением. Он угрюмо таращился на спинку кресла перед собой, словно раздумывая: не укусить ли ее. Вероятно, он говорил не со мной, но мне было слегка любопытно, немного скучно, и я изо всех сил гнал от себя мысли о том, чтобы выпрыгнуть из самолета, вплавь вернуться к Эйлин и прильнуть к ней, как ткань, насыщенная статическим электричеством, поэтому я спросил:

– Вам не нравятся Странствия?

– Я их ненавижу, – ответил он таким хриплым голосом, что я непроизвольно отшатнулся.

Мужчина продолжал смотреть прямо перед собой, но теперь его ближайший ко мне глаз сверкал так, словно созерцание своей ненависти к Странствиям было единственным удовольствием в его жизни.

– Думаю, люди ко всему привыкают, – заметил я.

Теперь он повернулся и уставился на меня. Я заметил, что его глаза чуть покраснели, щеки ввалились, волосы на продолговатом черепе поредели, а кожа на висках казалась серой. Он напомнил мне дверной молоток Марли.

– Привыкают? Я привык, о, да, я привык, – произнес он.

– Правда?

– Я преодолеваю больше четверти миллиона миль в год, – сообщил мне сосед.

– Боже правый! То есть… эээ… ничего себе. Зачем?

– Приходится, – ответил он и сделал очередной безжалостный глоток «Джека Дэниелса».

– Но, если вы так ненавидите Странствия, то почему…

– Приходится!

Этот джентльмен, похоже, имел склонность к насилию, но любопытство пересилило осторожность.

– Но почему? – продолжал настаивать я.

Глоток. Раздумья. Глоток.

– Странствия – моя работа. – Теперь он говорил тише, но с растущим отчаянием. – Я туристический агент. Авиакомпании возят меня, отели дают приют, рестораны кормят. И я вынужден этим заниматься, я должен знать: что там, снаружи. – Он повернул голову к окну, обрушивая свою ненависть на все, «что там, снаружи».

– Я не понимаю, – признался я. – Я очень мало знаю о Странствиях, и…

– Вам повезло, – заявил сосед. – В моем деле – странствуй или загнись. Скажем, приходит клиент с вопросом: «Какой лучший отель в Кито?» А никто из моего офиса, допустим, не бывал в Кито уже лет десять, но мы советуем ему «Асунсьон». Клиент, значит, бронирует номер, а мы ни сном, ни духом, что семья, управляющая «Асунсьоном», три года назад продала отель бразильской гостиничной сети, а те отправили его под снос. Думаете, я увижу снова этого клиента?

– Полагаю, нет, – ответил я.

– Полагаю, нет, – повторил сосед, но сарказм – если это был сарказм – адресовался скорее жизни в целом, а не мне лично. – Я продаю мир, – продолжил он. – Понимаете, что это значит? – Он вытянул костлявую руку, сложил пальцы в форме воображаемого глобуса и взвесил этот глобус на ладони.