В действительности же, брат Квилан пятился, описывая большие окружности, вытаращив глаза, приоткрыв рот и выставив перед собой руки в перчатках, а брат Перегрин наседал на него, нанося беспорядочный поток ударов по перчаткам Квилана.

Я дождался пока закончится раунд, прежде чем окликнул брата Оливера. Пока брат Мэллори перескакивал от одного угла ринга к другому, раздавая боксерам полезные советы и подбадривая, я рассказал брату Оливеру о своей встрече с Эйлин.

– Хмм, – сказал он, нахмурившись. – Чего она хотела?

Я вкратце пересказал наш разговор, упомянув про ее предложение и угрозу передумать до завтра.

– Вопрос в том, – подытожил я, – стоит ли мне соглашаться?

Брат Оливер погрузился в раздумья. Начался следующий раунд, и он заодно наблюдал за боем. Лицо брата Перегрина заливал румянец, в то время как брат Квилан побледнел, как смерть.

– Думаю, – произнес, наконец, брат Оливер, – тебе стоит пойти.

– Вы уверены?

– Не вижу в этом особого вреда, – сказал аббат.

Но я видел. Я не до конца понимал, в чем таился вред, но каким-то шестым чувством предвидел его, ощущал его привкус, и потому колебался. Я надеялся, что брат Оливер запретит мне покидать монастырь, тем самым снимая бремя ответственности с моих плеч. Но он дал разрешение – и что теперь мне делать?

– Хорошо, брат Оливер, – сказал я без воодушевления и покинул поле боя.

Итак, я отправляюсь в очередное Странствие. Очевидно, таков был мой долг, если благодаря Странствию я мог хоть как-то помочь спасти монастырь. И, должен признаться, я сам этого желал, несмотря на позицию нашего братства, несмотря на предостережения отца Банцолини, и несмотря на собственное понимание своей зависимости. Очень сильной зависимости. «Бог решил, что лучше творить добро из зла, нежели вовсе не допускать зла», – писал святой Августин в «Энхиридионе». Или, как сказал Оскар Уайльд: «Я могу противостоять всему, кроме искушения».

***

Забраться в салон автомобиля было довольно затруднительно. Благодаря какому-то чуду дизайна, сидение располагалось на несколько дюймов ниже уровня тротуара, а через дверной проем в форме замысловатого параллелограмма было нелегко протиснуться кому-то крупнее пончика. Однако мне все же удалось попасть внутрь, хотя и не слишком грациозно; в конце пришлось выпустить из рук все, за что я держался, и просто упасть спиной, погрузившись на несколько дюймов в белую обивку сиденья. А когда я подтянул колени к груди и подобрал полы рясы под ноги, мне потребовалось снова высовываться наружу, чтобы дотянуться до ручки и закрыть дверь.

Миссис Боун – я решил, что вернее будет называть ее так – забавляясь, наблюдала за моими потугами.

– Полагаю, вы не привыкли к таким машинам, – заметила она, когда я, наконец, завершил труды свои тяжкие.

– Я вообще не привык к машинам, – отозвался я. – Это моя первая поездка за последние десять лет.

– Ну надо же. – Эйлин удивленно подняла бровь. – И как вам тут?

Поерзав, я ответил:

– Успел забыть, насколько неудобные эти сиденья.

– Неудобные? Сотрудники «Дженерал Моторс» расстроятся, услышав это.

– Полагаю, ко всему можно привыкнуть, – сказал я.

– Так и есть, – согласилась Эйлин, переключила передачу, и мы отъехали от тротуара.

Ощущения были приятными, хотя и более ошеломляющими, чем от поездки на поезде. До внешнего мира было рукой подать, почти как если бы я шел пешком, но детали появлялись и исчезали с поразительной скоростью.