Но даже Иисус Христос несет с собой некое ощущение строгости, чувство долга, риска и возможности поистине ужасной потери. Поэтому возникает веселый Санта-Клаус – бог настолько добродушный, что он даже не требует верить в него. Его живот и нос говорят о чрезмерной любви к еде и выпивке, и он, скорее всего, не прочь ущипнуть официантку за зад. Но это неважно, это лишь безобидное веселье, ребенок, резвящийся в каждом из нас. Век за веком мы очеловечивали Бога, пока, наконец, не опустили Его до нашего уровня и даже ниже; благодаря Санта-Клаусу мы теперь можем поклоняться не только себе, но и самым глупым своим сторонам.

– Четыре цента за ваши мысли.

Я повернул голову и удивленно уставился на миссис Боун.

– Что?

– Инфляция, – объяснила она. – Вы о чем-то задумались?

Я провел ладонью по лицу.

– Я размышлял об Иисусе Христе.

– Я ковбоя узнаю по наряду.

– Что?

– Ничего, – сказала она. – Просто цитирую братьев Смазерс. Можем поговорить сейчас, если вы готовы вступить в ряды воинствующей церкви.

Я огляделся по сторонам. Звучит полнейшей бессмыслицей, но мы были не в городе. Хотя с годами я настолько развил свои способности к медитации, что мог полностью отрешиться от окружающей реальности, но ощущение времени у меня сохранилось, во всяком случае приблизительное. Я твердо уверен, что размышлял о проявлениях Бога не больше трех-четырех минут.

И все же мы были за городом. Или не совсем за городом. Вдоль дороги тянулась сплошная стена деревьев и кустов, но мы находились в потоке по-прежнему оживленного движения, а темноту рассеивал свет множества уличных фонарей.

– Где мы?

– Проезд в Центральном парке, – ответила миссис Боун. – Мы можем здесь кружить и разговаривать без спешки.

– Вы хотите говорить во время Странствия?

– Почему бы и нет?

– Что ж, – сказал я. – Можно попробовать.

– Хорошо. – Эйлин устроилась поудобнее, готовясь к серьезному разговору, и начала, не спуская глаз с машин, едущих впереди: – Дело обстоит так: срок аренды земли у моего отца истек, он продал участок, и вам грозит выселение, чтобы новый владелец мог снести монастырь…

– Так и есть, все верно.

– И почему же этого не должно случиться?

– Прошу прощения?

Эйлин пожала плечами, продолжая следить за дорогой.

– Мой отец – порядочный человек, – сказала она. – В своем роде. Он владелец собственности и хочет ее продать. В этом нет ничего плохого. Те, другие – как они зовутся?

– Дворфман.

– Нет, короче.

– ДИМП.

– Да, ДИМП. Эта компания – полезная и действенная часть нашей социальной системы, она обеспечивает рабочие места для трудящихся, запускает капитал в оборот, повышает престиж города, штата и нации. В этом тоже нет ничего плохого. А вы, монахи – вы ведь не сеете и не жнете, так? Да, вы тоже порядочные люди и никому не приносите вреда, но что вы можете предложить такого, что перевешивает право моего отца распоряжаться своей собственностью или пользу для общества, что приносит ДИМП?

– Не знаю, – ответил я. – Ничего не приходит в голову.

– Тогда почему бы вам просто не собрать свои манатки и не переехать? К чему вся эта шумиха?

Я не нашел ответа на эти вопросы.

– Если вы просите меня, – сказал я, – оправдать мое существование на основании пользы, что я приношу, то, полагаю, у меня вовсе нет оправдания.