Поначалу никто из нас не говорил. Миссис Боун сосредоточилась на управлении, как, впрочем, и я. Мы поехали на север до 55-й улицы, где повернули налево под светофором, который, как мне показалось, уже переключался с желтого на красный, затем промчались по Мэдисон-авеню и с неохотой затормозили перед красным сигналом на 5-й авеню. Во время остановки я мог отвлечься от дороги и изучить профиль Эйлин, отметив, что в своих грезах я слегка изменил ее образ. Я представлял ее более неземной, более текучей, плавной и нежной, не столь настоящей.

Сравнение вновь вызвало в памяти тот сон – а также мои мысли после утреннего пробуждения – и, боюсь, мои чувства неоднозначно проступили на лице, когда Эйлин, тоже ожидающая переключения светофора на 5-й авеню, повернулась ко мне. На ее лице появилась легкая усмешка, и она спросила:

– Да?

– Нет, ничего, – ответил я и отвернулся, уставившись сквозь лобовое стекло на огни и темноту субботнего вечера. – Куда мы едем?

– Просто катаемся.

Сигнал светофора сменился и автомобиль плавно двинулся вперед.

Пока мы катили на запад по 55-й улице, я заставил себя сосредоточить внимание на автомобиле. Он напоминал одну из тех небольших шикарных машин, что я иногда видел в телевизионной рекламе – создавая впечатление объемной формы, на самом деле автомобиль был довольно приземистым, и мог вместить с комфортом лишь двух человек. Имелось заднее сидение, но оно явно не предназначалось для людей с ногами. Тем не менее, автомобиль самым расточительным, пафосным и мимолетным образом демонстрировал то сочетание богатства и потакания своим желаниям, что зовется роскошью.

А миссис Боун, конечно, походила на девушек, что обычно снимаются в телерекламе подобных машин.

На 6-й авеню зажегся красный. Автомобиль остановился, миссис Боун вновь взглянула на меня и, о Боже, я снова таращился на нее, без сомнения с тем же двусмысленным выражением на лице. А япытался думать о машине. Эйлин нахмурилась:

– Как давно вы стали монахом?

– Десять лет назад.

Загорелся зеленый; Эйлин повернула руль, и мы свернули направо, на 6-ю авеню.

– Что ж, – сказала она, не отрывая взгляда от дороги, – это либо слишком давно, либо недостаточно давно.

Мне нечего было на это ответить, поэтому я отвернулся, глядя на поток машин. Перед нами появилось желтое такси с наклейкой на бампере, гласящей: «Верните Христа в Рождество Христово». Здравая мысль, лишь слегка омраченная тем, что надпись была сделана красно-бело-синими буквами, словно Иисус был типичным американцем, выдвинувшим свою кандидатуру на выборы. Но главное – доброе намерение, каким бы запутанным путем оно ни осуществлялось.

Насмотревшись на бамперную наклейку, я перевел взгляд за боковое окно, на мирскую суету. Вечером тринадцатого декабря, в начале одиннадцатого, улицы были заполнены людьми, в основном держащимися за руки парочками. Повсюду в витринах магазинов красовались языческие символы праздника – изображения и фигуры толстого бога изобилия в красном одеянии – но большинство пешеходов, казалось, были поглощены более личными развлечениями: кино, театр, ночной клуб, поздний ужин. Ни один из наших западных богов – ни аскет Иисус, ни сластолюбец Санта-Клаус – похоже, не владел мыслями горожан этим вечером.

«Верните Христа в Рождество Христово». Что дальше придумают? «Верните Иегову в правосудие»? Вы только задумайтесь об этом на минутку.

Как же изменились боги. Или, вернее будет сказать, как изменилось наше представление о Боге. Давным-давно люди жили в трепете перед суровым и неумолимым Богом-Отцом, громовержцем, карающим яростно и непредсказуемо. Европейцы заменили его Христом – более человечным Богом, своего рода сверхъестественным Лучшим Другом, приятелем, берущим на себя нашу вину.