– Спасибо, – сказал я, и мы поспешили, каждый по своим делам.

Я ощутил огромное облегчение, найдя, наконец, ручку «Флер», иначе пришлось бы где-то раздобыть сорок девять центов на возмещение ее потери, но моя радость была омрачена осознанием того, что, заметив ручку, я совершил еще один грех: солгал аббату насчет того, что «одолжил» ее.

Что ж, во вторник отец Банцолини вернется, чтобы вновь выслушать мою исповедь.

Глава 2

– Мне надоела эта оранжевая ручка «Флер», – заявил отец Банцолини.

Как и мне, но я смолчал. Исповедальня – не подходящее место для светских разговорчиков.

Отец Банцолини испустил тяжкий вздох. Ему, похоже, было более чуждо понятие долготерпения, чем я мог себе представить.

– Что-нибудь еще брат?

– Не в этот раз, – ответил я.

– Очень хорошо. В качестве покаяния… – он сделал паузу, и я подумал: «Сейчас я получу на орехи», – …прочтешь четыре раза «Отче наш» и… двадцать «Аве, Мария».

Ого.

– Да, отец, – сказал я.

Мы быстро прошли процедуру раскаяния и отпущения грехов, я покинул исповедальню и преклонил колени у алтаря.

Две мысли занимали мой разум, пока я стоял на коленях, бесконечно повторяя свое покаяние: «Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с тобой» и так далее. Первая мысль – облегчение от того, что этот казус с оранжевой ручкой «Флер» наконец-то остался в прошлом. Вторая – любопытство, не является ли наложение чрезмерного покаяния грехом, в котором отцу Банцолини в свою очередь придется признаться на исповеди, а затем выполнять собственное покаяние? И какое покаяние будет считаться чрезмерным в его случае?

– …молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей, аминь.

Двадцать. Я, наконец, поднялся с колен, которые хрустнули ну в точности как у старого брата Зебулона, и заметил, что брат Оливер ждет меня в задней части часовни.

– Твое покаяние было очень долгим, брат Бенедикт, – заметил он.

– Я размышлял, – ответил я. И, о Боже, это было ложью? Мне что, придется исповедаться в субботу, получить еще одно чрезмерное покаяние, и все будет повторяться без конца, аминь? Но я и правда размышлял, разве нет? Мне трудно было определиться и, подозреваю, в следующую субботу я истолкую сомнения в свою пользу.

В любом случае, брат Оливер был удовлетворен ответом.

– Пойдем-ка, – сказал он. – Хочу, чтобы ты присутствовал на собрании.

– На собрании? – переспросил я, но аббат уже спешил прочь, словно Белый Кролик в «Алисе», так что все, что мне оставалось – поспешить вслед за ним.

Мы прошли в кабинет аббата – маленькую комнатку с низким потолком и стенами, обшитыми деревянными панелями, похожую на дупло в стволе дерева. Окна со свинцовым переплетом, образующим шахматный узор, выходили на неухоженную, увитую диким виноградом беседку во внутреннем дворе – виноград был кислым, скудным и ни на что не годным. Вид из окон усиливал впечатление, что находишься где-то в эльфийском лесу, как и монахи в коричневых рясах, рассевшиеся за трапезным столом посреди помещения. Их было трое: братья Клеменс, Декстер и Иларий.

Брат Оливер занял свое привычное место в резном дубовом кресле во главе стола и жестом пригласил меня сесть рядом, обратившись к остальным:

– Брат Бенедикт кое-что рассказал мне вчера, и я хочу, чтобы вы это тоже услышали. Прошу тебя, брат.

– О, – произнес я.

Публичные выступления не моя сильная сторона; я бы никогда не добился успеха в ордене проповедников. Я оглядел лица братьев, полные любопытства и ожидания, пару раз откашлялся и сказал:

– Ну…

Выражение любопытства и ожидания сохранялось на лицах собравшихся, так что, делать нечего, придется выкладывать.