– Тем не менее дочь вашей пациентки осталась в живых.

– Да, – сказала я. «И слава богу…»

Мне нравилось, что он называет Шарлотту пациенткой. Это позволяло мне держать дистанцию.

– И у нее очень сложный тип болезни, третий?

– Да.

Он снова пролистал содержимое папки.

– Бедренная кость в шестом процентиле?

– Да. Это зафиксировано в документах.

– Но это ведь еще не верный признак ОП.

– Это может означать всё, что угодно. Синдром Дауна, опорно‑двигательная дисплазия… Или что кто‑то из родителей не вышел ростом. Или что мы ошиблись в измерениях. Из многих эмбрионов в рамках стандартного отклонения – как Уиллоу на восемнадцатой неделе – вырастают абсолютно здоровые люди. Аномалию можно выявить позже.

– Значит, независимо от результата, вы бы всё равно посоветовали ей не торопить события?

Я удивленно уставилась на него. В его формулировке мой поступок действительно не выглядел ошибкой.

– Но ее череп… Лаборантка обратила внимание…

– Она вам говорила, что это может негативно сказаться на здоровье ребенка?

– Нет, но…

– Она сказала, что снимок мозга очень чистый. Да, лаборантка обратила ваше внимание на нечто необычное, но это затруднительно было счесть полноценным симптомом. Это могло быть связано со сбоем в оборудовании или положением датчика. Да мало ли – просто сканер отличный!

– Могло, но не было. – В горле у меня встал комок. – Это был симптом ОП, а я его не заметила.

– Мы говорим о процедуре, с помощью которой нельзя поставить точный диагноз. Иными словами, если бы пациентка обратилась к другому врачу, произошло бы ровным счетом то же самое. Пайпер, это не врачебная ошибка. Близок локоть, как говорится, да не укусишь, – вот мой ответ этим родителям. – Гай нахмурился. – Вы лично знаете хоть одного врача, который смог бы диагностировать ОП на восемнадцатой неделе? Притом что УЗИ показало бы лишь деминерализацию черепа, укороченную бедренную кость и ни одного перелома?

Я опустила глаза на отполированную столешницу и почти что разглядела свое отражение в ней.

– Нет, – призналась я. – Но другие врачи отправили бы Шарлотту на дальнейшее обследование. На более подробный ультразвук или компьютерную диагностику.

– Вы уже однажды порекомендовали этой пациентке дальнейшее обследование, – заметил Гай. – Когда четверной экран показал повышенный риск родить ребенка с синдромом Дауна.

Я посмотрела ему в глаза.

– Вы ведь тогда посоветовали ей амниоцентез, не так ли? И что она вам ответила?

Впервые за всё это время, с тех пор как мне вручили голубую брошюру, я почувствовала легкость в груди.

– Что она всё равно родит Уиллоу.

– Ну что же, доктор Рис, – резюмировал адвокат. – Как по мне, ни о каком «ошибочном рождении» тут и речи быть не может.

Шарлотта

Я начала врать постоянно.

Поначалу обманы были мелкие, безобидные: утвердительные ответы на вопросы вроде «Вы в порядке?», когда медсестра трижды вызвала меня к зубному, а я не услышала, или отказ участвовать в телефонном опросе под предлогом занятости, когда на самом деле я сидела в кухне без движения и смотрела в никуда. Затем я стала врать всерьез. Готовила ростбиф на ужин и забывала, что духовка включена, а потом уверяла Шона, мечущегося в клубах черного дыма, что мне продали некачественное мясо. Улыбалась соседям и говорила, что всё у нас хорошо. А когда твоя воспитательница позвонила и пригласила обсудить некий «инцидент», я притворилась, будто понятия не имею, что в принципе могло тебя расстроить.