— Ну пусть тебя это не беспокоит, — хлопнул ладонью по столу Сергей. — Это не я от них завишу, а они от меня. Следовательно, диктовать мне условия они не могут.

— Все равно мне неприятно. — Катя опустила голову. — Я не хочу навязываться тебе.

— Господи! Ну что это ты говоришь? Это не ты мне навязывалась, а я тебя соблазнил, как сказал бы Станкевич, старый ловелас. Катенька, котенок, я не знаю, что и как у нас с тобой сложится, но, если судьба дает нам с тобой такой шанс, глупо от него отказываться. Я не стану говорить, что люблю тебя. Хотя, наверное, это недалеко от истины. Но я уже не легкомысленный юнец, который может такими словами разбрасываться… Помнишь эти строки? «Люблю, люблю, но реже говорю об этом. Люблю сильней, но не для многих глаз. Собой торгует тот, кто перед светом все чувства выставляет напоказ…»

— Сонет Шекспира, — кивнула Катя. — Очень мудро.

— На этом и остановимся. Пойдем наверх? Знаешь, чего я ужасно хочу? Влезть вместе с тобой в ванную, наполнить ее водой с каким-нибудь экзотическим маслом и насладиться этим вычурным удовольствием непременно при свечах. Ну чтобы продлить наш романтический вечер.

— Отличная идея, — ответила Катя, поднимаясь, — тем более что меня немного знобит.

— Ты не простудилась? — озабоченно спросил Сергей.

— Нет. Это просто нервное, наверное.

— И пить вино будем там же, — сказал Оленин.

И они больше ни о чем не говорили, просто наслаждались жизнью под чувственную и светлую музыку Вивальди. В воде, благоухающей персиковым маслом, Сергей ласкал девушку, внимательно и сосредоточенно исследуя каждый уголок ее горячего тела, и Катя отвечала ему тем же. Когда они вышли из ванны, Оленин опустился перед ней на колени и стал целовать ее ноги, поднимаясь все выше и выше к источнику наслаждения. Девушка запустила пальцы в густые русые волосы и притянула его голову к себе, отдаваясь полностью охватившему ее возбуждению. А потом ей захотелось доставить ему такое же удовольствие. И в спальне, когда Сергей раскинулся в поистине королевской позе на смятых простынях, Катерина заскользила вдоль его мускулистого тела, слизывая с его груди капельки влаги, а потом ее губы сомкнулись на восставшей плоти, дразня круговыми движениями языка каждую частичку этого внушительного жезла. И всю ночь они растворялись в щемящей нежности, стремительной или медленной любви, следуя прихотливым аккордам, извивам божественной музыки старинного клавесина, отдаляющейся и приближающейся, тихой и взрывной.

…На следующий день Катя уже была на работе, а точнее — на своем объекте, где рабочие, оставшиеся на пару дней без пригляда, умудрились выложить стену дорогущими стеклянными блоками так, что квадраты сверкающего изумрудного цвета, напоминающие застывшую воду с водорослями и причудливыми рыбками, неплотно прилегали друг к другу. Слава богу, испорчена была лишь малая часть. Но все равно это был промах, и промах серьезный.

«Ну вот, — подумала Катя, — стоит ненадолго расслабиться, как неприятности тут как тут. Неужели это знак? И мой сумасшедший роман с Сережей — ошибка?»

К вечеру привезли новые блоки, и теперь Катя еще раз внимательно рассматривала каждый экземпляр, радуясь только тому, что сейчас она в квартире совершенно одна. Рабочие, которые получили нагоняй и, устрашившись перспективы не получить денег за работу, а то и вовсе быть уволенными, быстренько отбили испоганенную часть стены и даже успели все за собой убрать.