Она назвала фамилию очень известного политика из партии консерваторов, который попал за решетку по обвинению в лжесвидетельстве и коррупции.

– Помните его? Так вот, Джо как раз был в числе тех, кто вел тогда журналистское расследование.

Шарки невольно присвистнул.

– Потом были и другие, причем некоторые – весьма высокопоставленные чиновники. А одно его расследование в отношении приютов даже привело к изменению в законодательстве. У него были задатки гениального журналиста‑расследователя.

– Что произошло потом?

Мария поболтала жидкость в стакане, наблюдая, как тает лед, и удивляясь про себя, почему в поезде это происходит быстрее, чем в баре.

– Уверена, вы в курсе. История с его сыном. Из‑за этого он и слетел с катушек. Так после этого и не оправился.

– Это, кажется, произошло…

– Около… – она откинулась на сиденье, нахмурилась. – Кажется, года два назад. Да, два года назад накануне Рождества… Сейчас ему тридцать пять. Мы с ним ровесники.

Шарки улыбнулся:

– Надо же, как хорошо вы это помните.

– Я тогда как раз из замов перешла в главные редакторы. Такое не забываешь. Он был нашим лучшим корреспондентом – сначала писал о других, а потом – видите – сам стал героем репортажей.

– Почему же, если он такой замечательный, вы не уговорили его вернуться?

– Пыталась, но… ему все стало безразлично. Я сначала постоянно звонила, но он не брал трубку и ни разу не перезвонил. А потом и вовсе скрылся в Нортумберленд, где его никто не мог побеспокоить. Что ж, я поняла намек и оставила всякие попытки.

Шарки надменно ухмыльнулся:

– Похоже, кое‑кому он был небезразличен.

Мария густо покраснела – и дело было не только в алкоголе.

– Все совсем не так, – ее голос дрожал от негодования. – У Джо была прекрасная жена, крепкая семья. А потом произошло это ужасное событие. Для них это стало страшным ударом.

– Как скажете. – Он неопределенно повел плечом, откинулся назад и отпил из стакана.

Мария смотрела, как он причмокивает, как самодовольно оглядывается, будто и пассажиры, и вообще весь мир вращаются исключительно вокруг его персоны. У него был вид человека, который убежден, что всегда и во всем прав. Ему было за сорок, он начинал седеть и лысеть, но, очевидно, полагал, что и появляющаяся лысина, и краснеющие щеки и нос, и растущий живот – награды за успех и процветание. У него был красивый тембр голоса, глубокий и отполированный, как мебель из красного дерева. Она никогда особенно не доверяла юристам – этот же казался одним из худших представителей своего племени. Но приходилось с этим мириться – работа есть работа. Давай она волю чувствам, открыто выражая антипатию к коллегам, она бы никогда не достигла таких вершин в столь молодом возрасте. А это для нее было самым главным в жизни.

«Дворники» работали как сумасшедшие, только это ничего не давало. Шарки, отметила про себя Мария, сидел в машине с тем же заносчивым, самодовольным видом, что и на работе. Ему по‑прежнему удавалось держаться так, будто и дождь ему нипочем.

Он глянул на нее искоса и улыбнулся. С такой же улыбкой он смотрел на нее вчера, во время обеда даже попытался с ней заигрывать. Мария вежливо, но твердо дала понять, что его поползновения неуместны. Вначале он решил, что девушка просто набивает себе цену, но потом все‑таки понял, что у него ничего не выйдет. Он пожал плечами – дескать, была бы честь предложена; галантно проводил ее до двери номера и вернулся в бар. Она не знала, чем он занимался остаток вечера. Он не рассказывал, а она и не спрашивала.