Впереди у дороги показалось большое темно‑серое пятно.

– Кажется, мы у цели, – сказала она.

– Хорошо бы, – отозвался Шарки, – потому что если мы опять не доехали, надеюсь, чашку приличного чая нам хотя бы нальют, даже если хозяева понятия не имеют о приличиях.

Донован открыл глаза.

Вокруг стоял невообразимый шум: непрерывно били барабаны и как будто что‑то трещало и ломалось. На его домик, решил он, обрушился ураган. Бой барабанов и треск продолжался. Он понял, что шумит в голове, причем все сильнее.

Предметы сливались и плыли по кругу, то удаляясь, то приближаясь и приобретая странные угловатые очертания. Он подождал, пока изображение не остановится, и попытался сесть, но от малейшего движения комната снова кружилась перед глазами. Он откинулся назад и начал вглядываться в предметы вокруг, силясь отыскать в черноте памяти хотя бы какие‑то подсказки, которые помогли бы собрать осколки воспоминаний.

У перевернутого кофейного столика валялась пустая бутылка из‑под виски и старый револьвер. Он застонал и прикрыл глаза. Попробовал соединить фрагменты памяти. Восстановить, что произошло до помутнения сознания, до наступления черноты.

Он вспоминал: шум в голове усиливался, отчаянно пытаясь найти выход. Как набирающий обороты бульдозер рвет асфальт зубастым ковшом. От него нет избавления, нет укрытия.

В голове снова и снова возникают картинки. Дэвид рядом – и вот его нет. Снова рядом – и нет его. Он везде ищет сына, пытается что‑то предпринять – хоть что‑нибудь, – чтобы его отыскать. Что‑то он пропустил – такое, что имеет разгадку. Ничего. Дэвид исчез, и только ревет бульдозер. Ревет и рвет асфальт. Все невыносимее.

Потом бутылка. Раньше этого было достаточно: сначала виски – потом чернота. Обычно так и было. Но каждый раз до черноты добираться становилось все труднее – алкоголь переставал помогать. На этот раз не получилось.

В памяти возник револьвер. Он нашел его под половицей – очевидно, его оставил там прежний хозяин. Старый револьвер, но действующий.

Боль до того страшная, что невозможно больше ни думать, ни видеть, ни слышать…

Вытащил револьвер, оглядел со всех сторон.

Дэвид рядом – и вот его нет. Рядом – и нет его.

Вставил один‑единственный патрон из такой же древней коробки с патронами, крутанул барабан…

Бульдозер в голове рвал мозг на части…

И он нажал на спуск.

Щелчок. Патрона в гнезде не оказалось.

Потом он бросил револьвер на стол, тяжело дыша, оперся о спинку дивана. Его трясло – от кончиков волос на голове до кончиков пальцев на ногах. Он почувствовал, что по спине ручьем течет пот, дыхание участилось, как короткие ножевые удары. Чего‑то не хватало. Он наконец понял чего.

Бульдозер прекратил реветь. В голове наступила полная тишина.

Вот только что была – и нет ее.

Лег на диван и провалился в пустоту, пока не очнулся несколько минут назад.

Он глубоко вздохнул, снова попытался вернуть себя в сидячее положение. Ему это все‑таки удалось. Так он и сидел, ожидая, когда воспоминание о том, что он сделал накануне вечером, не провалится куда‑нибудь вниз.

Итак, он пытался покончить с собой. Не получилось. Он посмотрел на руки: они тряслись, но не только от выпитого. Он ужаснулся содеянному, но это его еще и странно будоражило. Ему дана отсрочка. Он обманул смерть. Он вспомнил, что ощутил перед тем, как провалиться в черную яму: мир и покой в душе.

Вздохнул, покачал головой – нет, это состояние ненадолго.

Он спустил ноги на пол и зевнул. Такая усталость, а ведь он только проснулся. На секунду перед глазами предметы снова куда‑то сдвинулись и поплыли, скрутило желудок, но потом все пришло в норму.