– Что именно?

– Почем я знаю? – Роггер откинулся на соломенную подстилку. – Я собираюсь воспользоваться тишиной и покоем, чтобы наконец поспать. Сомневаюсь, что нам удастся отдохнуть ночью.

– Почему?

– Колокола, сир рыцарь, колокола.

Тилар и забыл, что бдение у ложа Мирин должно закончиться с восходом матери луны. Ее смерть отметят погребальным колокольным звоном, который будет звучать всю ночь.

Он устроился на подстилке и задумался обо всем, что узнал за сегодня. Но мысли упорно возвращались к одному и тому же слову: Ривенскрир.

Что оно означает? Почему Мирин одарила его Милостью и излечила его?

Тилар предположил, что юный рыцарь о чем‑то умолчал; к тому же он заметно побледнел при упоминании этого Ривенскрира. Но почему он ничего не сказал?

На это был только один ответ. Перрил поклялся хранить тайну. И хотя рыцарь показал лицо бывшему учителю, даже вступился за него, клятву он никогда не нарушит.

Он получил этот урок от Тилара.

Тилар повернулся на бок и постарался перестать думать, перестать вспоминать.

Воспоминания причиняли боль.

* * *

Тилар дернулся и спросонья сел на подстилке. Ему смутно вспомнился сон о том, что он снова искалечен… И теперь, проснувшись здоровым, он почему‑то испытал разочарование. Увечья защищали его, прятали все эти годы, от него не требовалось ничего, кроме умения выживать. А теперь снова придется повернуться к миру лицом.

Тилар застонал.

За стеной темницы заливались сотни колоколов. Их звон оглушал.

Он поднял глаза к окошку: стояла глубокая ночь. Вечерний туман неторопливо вплывал в камеру сквозь решетку и опускался на пол облачным водопадом. Его глаза привыкли к мраку, и он различил фигуру Роггера у противоположной стены. Тот стоял под окном, весь окутанный туманом.

– Все, – произнес вор. Видимо, он заметил, как Тилар зашевелился. – Из великой сотни осталось девяносто девять.

Тилар поднялся и встал рядом с ним. К своему удивлению, он ощутил горечь в словах вора.

– Это только начало, – пробормотал Роггер. – Только первая кровь. За ней потекут целые реки.

Хотя ночь стояла душная, Тилар поежился. Колокола звонили без устали. В темноте над островом неслись крики, в них слышались горе, боль, злоба и страх. С верхушки башни к небу возносились молитвенные песнопения.

Двое узников под решетчатым окном долго стояли молча. Первым тишину нарушил Роггер:

– Ты говорил во сне, сир рыцарь.

– Ну и что? Какое отношение…

Вор перебил его:

– Ты говорил на литтикском, причем на древнем наречии. Старом языке богов.

Тилар сперва не поверил. Во‑первых, он говорил по‑литтикски далеко не свободно. А во‑вторых, как вор из Лощины вообще узнал этот язык, не говоря уже о древнем варианте?

– И что я сказал? – спросил рыцарь без надежды на внятный ответ.

– Ты говорил шепотом. Но я кое‑что разобрал. Ты все время повторял: «Эги ван клий ни дред хаул». Снова и снова.

Тилар наморщил в недоумении лоб.

– Что это значит?

Роггер задумчиво потянул себя за бороду.

– Бессмыслица какая‑то.

– Тогда и рассуждать не о чем. Обычная чепуха, что‑то приснилось.

Роггер его как будто не слышал:

– «Эги ван клий» – это значит «сломать кость». А «ни дред хаул» – «и освободить темный дух».

– Я же говорил – всего лишь сонное бормотание, – небрежно махнул рукой Тилар.

– С другой стороны, – продолжал Роггер, – «клий» может означать «тело», а не «кость».