– Быстрей! – прошипела она, схватила сестру за запястье и потащила вперед.

Марк добрался до ворот и, ругаясь, отворил их. Сестры выбежали на площадку и, спотыкаясь, устремились к машине, а Марк запер ворота. Парковка перед школой по-прежнему была величественно пуста. Суджин рискнула оглянуться на кампус. В темном атриуме, через который они пробежали, теперь зажглись лампы, озаряя туманную ночь льдистым светом. В окнах нельзя было ничего разглядеть, но на секунду Суджин заметила в одном окне силуэт. Он наблюдал за ними, расплывчатый и колеблющийся, как пятно Роршаха.

Как только они забрались в машину, Марк сорвался с места так быстро, что сестрам пришлось вцепиться в сиденья. Визг шин разорвал ночь, и они выехали с парковки. Все трое задыхались, ошарашенные и потерявшие дар речи; мимо проносились деревья.

Только когда они оказались достаточно далеко от школы, Марк нарушил тишину.

– Все в порядке, – тихо сказал он. Сестрам, но по большей части себе. – Все в порядке. В порядке. Не думаю, что нас видели. – А потом он рассмеялся. Тихо, словно сам себе не веря, а потом громче. Сначала Суджин решила, что у него истерика, но быстро поняла, что это искренняя радость. Он запрокинул голову на спинку сиденья и засмеялся так, что машина съехала на середину дороги, прежде чем он сумел вернуться на полосу. Голос у него был хриплым от недосыпа, лицо блестело от пота, но он сиял. – Черт! Это было близко! – крикнул он, словно они играли в карты с большими ставками и победили.

Суджин тоже невольно рассмеялась; у нее не оставалось выбора. Она смеялась, согнувшись, пока слезы не затуманили взгляд, превратив город в матовый мираж. Даже Мираэ, которая положила голову на колени Суджин, чтобы ее не было видно в окно, улыбалась. Пугающее возбуждение, которое охватило ее до этого, было забыто, пусть и ненадолго. Светящиеся красные цифры часов на приборной панели показывали 5:20 утра.

Город оживал, ранние пташки отправлялись на свои смены. Время от времени по пути их ослепляли фары, и вспышки оставались отпечатанными на сетчатке глаза, словно призрак фейерверка.

– Я и не знала, что ты такой адреналиновый наркоман, – сказала Суджин Марку, наблюдая, как деревья сливаются в непрерывную зеленую полосу.

– Да ладно, Су. Не делай вид, что ты хотя бы немного не повеселилась, – произнесла Мираэ, с улыбкой глядя на нее. Из-за того, что в задней части ее рта оставался молочный зуб, казалось, что там одного не хватает. На месте взрослого моляра выступал крошечный белый зуб. И все равно ее улыбка была знакомой и согревающей. Тревога, которую Суджин ощутила в коридоре, исчезла.

Марк проехал вывеску в форме чайника – эмблему мотеля Ханов – и свернул к их дому. Несмотря ни на что, они чувствовали себя возбужденно-радостными, словно за несколько часов прожили три восхитительных ночи. Когда они вернулись, закат уже лениво разгорался над деревьями. Марк и Суджин не успевали поспать – им нужно было вернуться в школу к восьми – но они задремали, прямо на ковре в гостиной, а ночь снаружи медленно и неохотно уступала место утру.

* * *

Когда тьму сменило рассветное лазурное небо, работники ресторанов и ферм по всему Джейд-Акр устало начинали свой двенадцатичасовой рабочий день. Пекари входили на кухни, разжигали печи, в воздух поднимались мука и жар.

В городских садах вечерние примулы закрывали свои коралловые лепестки по мере того, как разгоралась заря. Сумеречная живность подгрызала овощи на огородах, выбирая самые вкусные листья, пока люди, которые их сажали, не выходили из домов и не заставляли их разбежаться удачным взмахом сандалии и криком: «Прочь отсюда! Кыш, прочь!»

Этот рассвет в Джейд-Акр был совершенно обычным – для всех, кроме начальника полиции, оказавшегося в городской средней школе. Он стоял перед вазой с белыми хризантемами, которая упала на бок, среди коричневатых лепестков, ссыпавшихся с чашелистиков, как подгоревший пергамент.