Тишину разорвал визг, такой резкий, что на мгновение она решила, что на подъездной дороге занесло машину. Они с Марком вцепились друг в друга, так что их пальцы побелели, и только потом поняли, откуда идет звук.

– Господи! – вскрикнула Суджин и бросилась к крысиному домику. Милкис визжала, болтаясь в гамаке. Даже в полутьме было видно, как выпучились ее красные глаза-смородинки, как она корчится на флисовой подстилке. – Ей больно?

Марк сунул руку в клетку и посадил крысу себе на ладонь, осматривая ее в поисках следов крови или сломанных костей, которые объяснили бы этот страшный визг.

– Ничего такого не вижу, – сообщил он, а в следующий момент крыса вывернулась из его пальцев, метнулась обратно к клетке и забилась в гамак. Суджин и Марк потрясенно переглянулись. Снизу донесся еще один звук. Отчетливый звон бьющегося стекла. А потом раздались неясные голоса.

Они выбежали из комнаты и с грохотом скатились вниз по лестнице. Пока они бежали, до них донеслись слова.

– О господи. О, святый боже на небесах, – повторял отец Марка, а его мама кричала что-то на корейском.

А потом, перекрывая все – и лихорадочное бормотание Мунов, и стук дождя по окнам, и гром, и вопли крысы в клетке, – Суджин услышала, как отец окликает ее сестру по имени.

Суджин споткнулась и опустилась на пол, вцепившись в перила. Сучки на досках скручивались спиралями, то появлялись в поле зрения, то исчезали, словно тысяча глаз. Ее горло сжалось до размеров игольного ушка. Она не могла дышать. Марк оказался рядом с ней, взял ее за руку и сказал:

– Вставай, Суджин. Идем. Нужно встать.

Она встала. Время замедлилось. Вот она на лестнице. Затем сворачивает в фойе. Ее сознание отмечало портреты в рамках на стене. Мама и сестра на Пусанской башне, они улыбаются. Семья в центре Джейд-Акр, вскидывает вверх руки, показывая знак победы, на заднем фоне багрянник, усыпанный серебряными цветами.

Они с Марком завернули за угол и оказались в гостиной. Тело Суджин осознало то, что видели глаза, прежде чем это понял ум.

Пол был покрыт водой на дюйм, все на столе для чесы перевернуто. Фото Мираэ упало набок. Свечи задуты и выпали из подставок. Капающий с них воск застыл белыми сталагмитами на стекле, покрывавшем портрет. Еду разбросали, а что-то и съели: сердцевины яблок и сушеные финики валялись на столе, как высохшие насекомые. Сушеный минтай был распотрошен, а его голова оторвана. На восковом мясе блестела слюна, виднелись следы зубов. Но сестры нигде не было.

– Мираэ, – прошептал отец, будто умоляя. Но когда он наконец увидел младшую дочь, его лицо исказила гримаса ужаса. Он дернулся к ней, но мать Марка заступила ему дорогу, останавливая.

– Нужно сжечь имя, – крикнула она, подбежала к столу для чесы и вытащила бумагу с именем Мираэ из треснувшей рамки. – Нужно изгнать призрака!

Она двигалась быстро, с уверенностью, на которую способна только мать. Обходя разбитую посуду и ошеломленных мужчин, она поспешила к догорающему камину. Суджин тоже двигалась, хотя и не вполне осознавала это. Когда миссис Мун потянулась к огню и бросила в него отсыревшую бумагу, она могла думать только об одном: «Я не готова».

«Господи, прости меня. Я не готова потерять ее снова».

Суджин упала на колени в тот момент, когда бумага загорелась в очаге. Она сунула руки в пламя, и Марк крикнул что-то у нее за спиной. Огонь обжег пальцы, когда она, разгребая угли, вытащила обугленные остатки бумаги и бросила их в воду, разлившуюся на полу гостиной. Надпись почернела и стала нечитаемой. Имя Мираэ сгорело, как и связанное с ним будущее. От скрутившихся бумажных краев шел серый дым.

Поскользнувшись и не успев остановиться, Марк врезался в нее. Суджин чудом удержалась на ногах и даже не поморщилась, когда он взял ее за руку. Ее ладони пробыли в огне лишь несколько секунд, но они покраснели, кожа натянулась и блестела, словно обтянутая пленкой.